Господин следователь 14 - Евгений Васильевич Шалашов
— Совершенно верно, — кивнул прокурор. — Анечка попросила пристроить господина Чехова-младшего судебным рисовальщиком, я был готов, его отыскали, но он был в таком неприглядном состоянии, что разговор был просто бессмыслен. Оставили ему записку — дескать, должность для него попридержим, но он так и не явился.
Я только руками развел. Читал, что младший брат Антона Павловича был пьяницей, значит, это не просто слухи. Не повезло талантливому человеку с родней. Но наша совесть чиста. Мы господину Чехову мстить не стали, напротив, брату его протекцию оказали, а то, что тот не сумел ею воспользоваться — не наша вина.
Пока в доме князя Геловани накрывали на стол, княжна Манана, превратившаяся из девочки-подростка в статную восточную красавицу, показывала нам с Леной своей хозяйство.
Во дворе у Московского окружного прокурора теперь имелось строение, в котором содержалось… пять коз. Точно помню, что год назад их было две. Откуда еще три штуки взялось?
Если содержатся коровы — это коровник, ежели овцы — овчарня, а как называется помещение, где живут козы? Неужели козлятник?
— Наши козочки — самые лучшие в Москве, — сообщила Манана. — Козляток у них пока нет, но скоро будут. Друзья и знакомые уже в очередь выстроились. Анечка советовала их не меньше, чем по сто рублей продавать, но батюшка говорит — можно и по семьдесят. Я из-за козочек передумала в Медицинское училище поступать. Как в Петербург ехать, если мое хозяйство здесь? А с собой их везти — испугаются.
Я мысленно перекрестился. Если бы еще грузинская княжна свалилась на мою голову — тогда бы перевелся куда-нибудь.
Гостеприимный дом князя Геловани мы с Леной покинули ближе к полуночи. Любимая уже засыпала, да и я, откровенно-то говоря устал. Уж не знаю, каким это чудом вообще под стол не упал.
Князь Геловани был очень счастлив. Дай ему волю — он бы нас и до завтра не отпустил, но пора и честь знать.
Отец и дочь Геловани проводили нас к экипажу, куда уже стаскивали подарки — для нас с Леной, и для Ани. Шесть огромных бутылей с вином, оплетенные соломой. Куда нам столько? Ладно, пару оставлю генеральше Лесковской. Пусть зятя с дочкой побалует.
— А это что? — удивился я, посмотрев, как один из слуг устраивает около кучера мешок, напоминающий не то мешок с зерном, не то с кукурузой.
— Аня мне как-то писала, что собиралась лобио приготовить, но фасоли не отыскала, — пояснила Манана. — А нам как раз свежую привезли. Кухарка говорит — такого мешка надолго хватит.
В Петербурге не отыскала фасоли? Быть такого не может. Про Череповец-то я помню, Анька жаловалась. А нам теперь все это добро до Петербурга тащить. Ладно, не сам потащу, на то носильщики есть.
Наобнимавшись, нацеловавшись с хозяевами дома, мы все-таки уселись и покатили к тетушке.
— Вот, как вернемся в Питер, смешаю фасоль с горохом, и заставлю Аньку перебирать, — мстительно сказал я.
— Ага, — согласилась Леночка, устраивая свою голову на моем плече. Потом моя полуспящая красавица, с трудом подавляя зевоту, мудро заметила:
— Фасоль от гороха отделить просто. Лучше с бобами!
[1] А потому, что Павел Третьяков отказался покупать скандальную картину, и она попала в галерею уже после революции.
Глава 21
Осенний концерт
Можно подумать, что я сказал что-то неприличное. А я и всего-то слегка изменил строки Пушкина, когда изрек после завтрака: «Платья́… как много в этом звуке для сердца женского слилось! Как много в нем отозвалось!»
А в результате на меня ополчились все мои женщины, посмотрев на свой лад: маменька сердито, Леночка расстроенно, а Полинка слегка обиженно. А еще одна барышня зашипела так, что Кузьма подскочил на диване и принялся вылизывать шерстку.
Отшипевшись, Анька победоносно посмотрела на остальных дам:
— Вот, а мы-то гадали, кому ехать, а Ваня сам напросился! — Потом кивнула сестренке: — Полина, вместе с братцем поедешь. Лена, ты ведь не возражаешь?
— Разумеется нет. Пусть Ваня собирается.
— Куда это мне собираться? — возмутился я. — Мне, между прочим, на службу пора.
Я посмотрел на маменьку, надеясь, что хоть та проявит сочувствие, но нет. Госпожа министерша только бровью повела:
— По дороге заедешь и скажешь, что у тебя важные дела, к государю ехать, сегодня на службу не выйдешь. Слова против никто не скажет. Нужно Полину к портнихе отвезти, за платьем.
— А чего я-то? Горничных три штуки! Вообще, не мужское это дело, — сделал я еще одну отчаянную попытку увильнуть, но она была безжалостно пресечена Анькой. Повернув меня к двери, сестричка наставительно сказала:
— Ванечка, а кто-то мне говорил, что в мире нет «немужских» дел. Уж не ты ли? Кто нам с Леной плел, что мужчина может делать все, кроме родов? Полинку на извозчике одну нельзя отпускать, неприлично, а все горничные заняты, и мы тоже. Мундир твой уже отгладили, тебе только орден приколоть осталось. А вы к портнихе приедете, Полинка платье примерит, ты глянешь — все ли ладно. Если все понравится — сразу домой. Между прочем — мы тебе доверие оказали!
Я для приличия порычал, но делать нечего — пришлось брать извозчика и ехать на Выборгскую сторону, к портнихе, которую Анька «надыбала».
А весь кавардак случился из-за государя императора, который прислал по нашему адресу на Фурштатской аж шесть приглашений на «чаепитие». Понятно что четыре — это господа Чернавские — старшие и младшие, персональное для «мадмуазель Анны Сизневой», а еще одно — для мадмуазель Онцифировой.
Мы с Леной только-только из Москвы приехали, вещи и подарки занесли. Анька собралась лобио готовить, батюшка одну из бутылей на службу увез — дескать, угостит подчиненных. И я, по примеру отца, утащил одну из бутылей к себе, в Окружной суд. Думал, сослуживцы попробуют, оценят. Заодно, вроде, и простава с моей стороны.
А тут — посыльный из дворца, с красочными открыточками-приглашениями. Не до дегустаций стало.
С одной стороны, очень даже неплохо, потому что оставлять Полину дома одну неприлично, но и с собой ее брать без приглашения нельзя. А тут — бац. Его Величество все решил.
Проблема-то в том, что у барышни не оказалось приличного платья. Что-то там у нее в гардеробе имелось, но все не то, в чем следует являться ко двору. А заказать
