Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин
— Прости, Господи, — перекрестился в небо Государь.
Тоже молиться не станет, получается.
Когда мы прибыли на площадь, бургомистр уже вещал с украшенного цветами и ковром помоста, а неподалеку городская стража устанавливала колья на тяжелых деревянных подставках — каменная в Бресте площадь, поэтому вкопать колья не получится. А скорость их появления говорит о том, что администрация города к такому способу казни готовилась. Не конкретно под Корытских, а потому что предписано должностными инструкциями.
— Чудовищное зло узрели мы в тереме Корытских! Такое, что не описать словами! За всю жизнь не видывали мы настолько глубокой ереси!
Вроде на русском говорит, а вроде и нет. Диалект с примесями белорусского и украинского наречий, но понимаю хорошо. К Царю, кстати, бургомистр с чиновниками обращались на полностью русском наречии.
Бургомистр подал знак, и на помост вышли стражники, держащие в дрожащих руках банки с, прости-Господи, «препаратами». Мужикам тяжело: от содержимого отвернулись, зажмурились и, судя по движению губ, молятся.
— Младенцев и деток малых Корытские замучали, убили да на шматки порезали великое множество!
Народ подался к подиуму, а спустя пяток секунд первые ряды отхлынули обратно с криками ужаса и крестными знамениями. Дальше, волнами, начали откатывать те, кто смог протиснуться через первые ряды и увидеть содержимое банок, а среди молитв и ужаса начали звучать крики боли.
Кого-то точно затопчут.
Мы с Государем доехали до подиума по «коридору» из стражи и стрельцов со щитами — непоколебимый вал против людского моря — и Царь сразу же спешился и взошел по ступенькам. Дойдя до бургомистра, он изо всех сил грянул посохом, проломив доску, и рявкнул:
— Охолонули!!!
Опытные благодаря обилию массовых мероприятий в Москве стрельцы из дежурной десятки подкрепили приказ Государя почти синхронным залпом в небо.
Сработало — народ замер, и только стоны тех, кого успели потоптать, нарушали тишину.
— Велико зло, но соседей топтать негоже! — осудил толпу Государь.
Люди бросились поднимать упавших. Не потому, что Царя испугались, а потому что люди себе подобных без дела топтать обычно не любят.
— В такие времена, когда на Западе свирепствует война, а по землям Святой Руси бродят ереси, мы должны быть едины как никогда!.. — принялся толкать речь Иван Васильевич, медленно меряя подиум шагами и впечатывая посох в такт словам.
Говорил он минут десять, и закончил к моменту, когда на помосте сложили пирамиду из Корытских, а рядом с подиумом выстроились посеревшие, испачканные свидетели. Стрельцов вокруг прибавилось — погруженная Иваном Васильевичем в нужное состояние толпа была готова порвать еретиков в клочья без всякого суда.
За него городская администрация и принялась. Процедура — совсем не та имитация, что перед штурмом двора Корытских, а долгая, с выслушиванием двух десятков свидетелей и пышными речами войта с лавниками.
— … Единогласно приговариваются к казни через сажание на кол!
Долгий процесс послужил еще одной цели — народ успокоился, растерял кровожадность, и это придало казни ощущения не ярости, но воздаяния за страшные преступления.
А так хорошо день начинался.
* * *
За стенами терема Государь с дружиной, стражей, городской администрацией и жителями Бреста ходили по знатным дворам. Хозяева сами, без всяких разборок, судов, и даже ускоряя процесс пускали свидетелей к себе, чтобы показать отсутствие ересей, но меня в этом участвовать никто не заставлял, поэтому я придумал себе другое занятие.
Терем находится недалеко от рыночной площади. Его владелец — пан Мацей Острожецкий — шляхтич средней руки, который принял Православие с месяц назад, когда основные договоренности между Москвой и Брестом были уже достигнуты, и оставалось только ждать и готовиться.
В тереме пана воняет гарью от отсутствия нормальных печей, но в нем гораздо лучше, чем на площади, где до сих пор, спустя почти семь часов, раздаются стоны самых живучих еретиков. Сам пан присоединился к сомнительному веселью снаружи, а я занял его гостиную, чтобы встретиться со своими людьми, которые работали — и будут работать — в Бресте который год. Никакого шпионажа, никаких диверсий — просто я торгую чуть ли не со всем миром, и особенно «обжитыми» являются восточноевропейские территории.
Стол продиктован постом. Похлебка из сушеных грибов с луком и кореньями курится паром, гречневая каша сдобрена оливковым маслом, эти основные блюда окружали мисочки с солеными огурцами и квашеной капустой. На сладкое — медовые прянички и моченые яблочки. Напиток — один, но двух видов: пряный и сладкий квасы.
— Грех жаловаться, Гелий Далматович, — вещал Тихон Савельевич, де-факто главный мой торгпред в этих краях. — Никто нас и ранее не ущемлял, знали, чьим товаром торгуем, а теперича и вовсе заживем: много люда торгового на Запад перебралось, и из Бреста, и с округи.
— С лавкой на горбу не убежишь, продавали все, горемычные, в такой спешке и по таким ценам, словно не под руку русскую Брест переходит, а дотла сгореть собирается, — добавил Григорий Михайлович.
Он, в отличие от Тихона, не купец, а администратор — когда потребовалось открыть в Бресте филиал моей транспортной фирмы, кандидатуры лучше у нас не нашлось.
Третий гость — Левко (Лев), который в силу молодости пока по имени-отчеству зваться не заслужил, а однажды «дорастет» до Тихоновича. Помогает бездетному Тихону Савельевичу, и однажды унаследует капиталы. Младший сын конторщика, который работает на Тихона, поэтому грамотен, прилежен, но ранее совершенно бесперспективен в силу отсутствия надежды на наследство. Здесь ему быть не положено, но Тихон попросил — «прокачивает» пасынку авторитет с моей помощью.
— Закупились лавками стало быть? — попросил я подробностей.
— Закупились добро, Гелий Далматович, — ответил Тихон. — И не токмо ими, но и местами на рынках да теремами.
— И складами портовыми, — добавил важное Григорий. — И стругами, заблаговременно, благодаря письмецу твоему, Гелий Далматович, о том, что сбираетесь вы с Государем Жигмонда давить. С ними особо ладно вышло — все, кто с города сбегал, по воде выбирались, а струги свои мало у кого были.
Неплохо на аренде наварили. Даже интересно, насколько. Потом в бумагах посмотрю.
— Добро́, — похвалил я своих людей.
Хороший инсайд — процентов 80 успеха, но уметь прибавить к ним 20 оставшихся тоже надо уметь.
— Радуется душа моя вестям вашим, — продолжил я. — И пред собою видеть вас рад, братцы. Бумаги с товарами да деньгами — это хорошо, но покуда лично с человеком не поговоришь да хлеба не переломишь, все одно не
