Кондитер Ивана Грозного 5
Глава 1
Удивительная штука — жизнь. Когда-то меня поразило, с какой помпой и насколько большим караваном приехал в монастырь игумена Алексея Данила, а теперь я сам появляюсь здесь не менее эффектно.
Дыхание двух сотен людей и двухсот тридцати двух лошадей облачками пара растворялось в холодном октябрьском воздухе, схватившаяся морозом дорога потрескивала под колесами телег и копытами, унылую осеннюю грязь сжатых полек покрыл первый, три дня назад выпавший тоненький снежный покров, на котором чернели сбросившие листву деревья, а с блекло-голубого неба светило бессильное, но яркое, заставляющее щуриться, солнышко.
Монастырь встречал нас радостной многоголосицей десятков своих колоколов, и ему вторила пара храмов в раскинувшемся на многие версты посаде, пухнущем от новых домов, лавок и ремесленных двориков. Много нынче людей сюда приходит Кресту поклониться, и начатое мной кажущиеся безумно далекими восемь лет назад превращение округи из экономически депрессивной в процветающую продолжается уже без меня.
А сам-то монастырь как похорошел! Вдвое увеличенную территорию окружала побеленная стена, над которой возвышались ладные башенки. За стенами — золото куполов, шпили громоотводов, дым печных труб, а над всем этим великолепием — напуганные перезвоном птичьи стаи.
Минуя выстроившийся вдоль дороги люд, мы добрались до открытых ворот, у которых успела заранее собраться братия (человек сто «на выпуклый глаз»), а когда мы приблизились, к ней добавилась тройка, от вида которой у меня стало тепло на сердце, а в глазах подозрительно защипало.
Темно-вишневого бархата риза на батюшке Алексее блестела на солнце золотым шитьем. Оплечье покрывала лицевая вышивка: Спас, Богоматерь, Иоанн Предтеча. По наряду щедро были раскиданы жемчуга и сапфиры. Просторная, длинная фелонь ниспадала почти до земли, скрывая ноги. Цареградская панагия с эмалевым распятием на груди, на голове — митра с золотым очельем и соболиной опушкой. В архимандриты полтора года назад рукоположили, чтобы обновленному монастырю соответствовал.
Вслед за Алексеем повысили и благочинного Юрия — теперь он наместник. Черная, почти угольного цвета ряса из плотного сукна символизирует духовную строгость. Поверх — темно-бордовая фелонь с золотым, строгим орнаментом. Тяжелый, золотой наперсный крест солидно поблескивает на груди, на голове — темный клобук.
А батюшку келаря повышать некуда и незачем — он, как и любой другой «завхоз», повышается автоматически, прямо пропорционально объемам вверенного ему добра. Ряса густо-синего бархата, подрясник из гранатового шелка, связка ключей на украшенном золотой вязью поясе — результат, как говорится, налицо.
— Здравствуй, Гелий Далматович, — поприветствовал меня батюшка Алексей. — Скучали о тебе, а ныне — гляди, вся обитель радуется! — обвел рукой округу.
Спешившись, я ответил:
— Радостно и мне вернуться сюда, батюшка! — шагнув ближе, склонил голову и попросил. — Благослови, окажи милость.
Вполне от души прошу, ощущая внутреннюю потребность, но и строчка «первым делом предполагаемый Антихрист попросил у архимандрита Монастыря Креста Господня благословения по всем правилам» в головах народных лишней не будет.
Батюшка осенил меня крестным знамением и не отходя от кассы начал коллективный молебен в честь радости от нашего воссоединения. Эта строчка тоже будет не лишней. Я аккуратно разговаривал с некоторыми церковными иерархами, и знаю главное: если Иван Васильевич захочет разыграть карту «Антихриста» против меня, за меня поднимется очень существенная часть церковного аппарата. Моя опала ударит и по ним — многие мои решения и просьбы были поддержаны, много молитв за меня очень уважаемые уста возносят, а если меня заклеймят, всем этим людям придется долго изображать покаяния и терпеть служебные перестановки. Не обольщаюсь — если сильно надо будет, и не такого деятеля как я жернова державные перемелют, но устойчивости ногам это понимание все равно придает.
Закончив с формальностями, мы направились к «административному корпусу». Дорожки под ногами выложены ровным камнем, с которого смели снег. Вдоль дорожек — заснеженные клумбы с торчащими из них кустами. Ландшафтный дизайн — развлечение в эти времена для богатых или вынужденных поддерживать красоту в силу статуса. Обитель сия соответствует обоим критериям.
После торжественного обеда в трапезной батюшка Алексей повел меня поговорить в мыслильню. Сняв лишние одежды, он остался в ризе, перекрестился и сел за стол. Я занял место напротив, и архимандрит поделился:
— Уже и не чаял с тобой на этом свете встретиться, — вздохнул и добавил с той лишенной горечи привычной тоской, с которой не пытаются воззвать к жалости или расстроить окружающих, а рассказывают о том, что давно стало фоном жизни. — Слабею я, Гелий. По утрам вставать тяжко. Мерзну. Косточки ноют. Чувствую — скоро закончится моя жизнь земная.
— Горьки слова твои, — честно ответил я. — Со временем не поспоришь, но может в поликлинику нашу съездим?
— Не за чем, — покачал головой Алексей. — Нет во мне хворей, одна лишь старость. Семьдесят три года мне уже, Гелий. Пока и честь знать — и без того зажился. Ты не смурней, — ободряюще улыбнулся. — Дела наши да Государевы со мною не закончатся — Юрий с Николаем подхватят.
— О делах и не думал, батюшка, — признался я. — Важны они, мы с тобой — вошь в сравнении с ними, но сердцу от сего не легче.
— Сердцу молитва надобна, — заметил Алексей и спросил. — Детки твои, слыхал я, в здравии да послушании растут?
— Так, батюшка. Слава Богу.
— Слава Богу.
Перекрестились, и архимандрит сменил тему:
— Неспокойно нынче в землях новых. Поляки и псы их слухи дурные о тебе да Государе распускают. Митрополит Киевский, сказывали, со слухами оными борется, да старается не шибко.
— Знаю сие, батюшка, — кивнул я. — Много людишек на Русь обиделись за то что шкурные свои интересы им обслуживать помешала. И на митрополита не обижаюсь — ежели лютовать станет, его быстро со свету сживут. Митрополита-то нового выбрать несложно, но и ему придется тако ж промеж двух стульев сидеть. К чему огород городить?
— Не к чему, — кивнул Алексей. — Но и со спокойной душой уйти не могу себе дозволить — это что же получится, Антихриста пригрел, а сам — в гроб? Не дадут глупцы легковерные упокоиться, даже на том свете достанут.
Не верит в злокозненную мою природу архимандрит, и не за меня переживает, а за память людскую, и место, которое он в ней займет после смерти.
— Ежели
