Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад

Как это произошло? После Конституционной революции выросли уже два-три поколения; они стали профессорами, писателями, министрами, юристами, генеральными директорами и так далее. Из них разве что врачи имеют настоящую квалификацию, остальные либо внимательно изучали Ага Хана Кермани («Три письма Джалалу ад-Доуле»)[112], либо были заняты воспоминаниями о своей беспутной молодости, проведенной в Париже, Лондоне или Берлине. На них повлияли Мальком-хан и Талибов и другие пораженные Западом фанатики конституции первого поколения[113]. Все эти доморощенные Монтескье упали с одной и той же крыши. Они все инстинктивно почувствовали, что ни нашим старинным традициям, ни нашему обществу не устоять перед натиском западной техники. Они соглашались также в необходимости «принять западную цивилизацию без иранских корректив», но далее, в дополнение к этому неясному и сомнительному рецепту, каждый из них предлагал собственное лекарство[114]. Один хлопотал вокруг западных посольств; другой был убежден, что необходимо возродить древнейшие традиции, проведя «реформацию» на манер Мартина Лютера; третий призывал к исламскому единству – в то самое время, когда турки обрели страшную всемирную славу из-за геноцида армян и курдов.

В начале конституционной эпохи лидеры Ирана исходили из убеждения: «Ислам = правление в соответствии с исламским законом = вера в Бога». Неважно, были ли они адептами ислама или выступали против, но они считали его тотальностью, противостоящей натиску западной техники. Одни нападали на исламское духовенство, другие защищали его, так возникли две взаимоисключающие доктрины: «машруэ» (религиозность) и «машрутэ» (антирелигиозность). Оба подхода сегодня кажутся ошибочными, но как знать, живи мы в те времена, может быть, и мы выбрали бы один из этих путей… Критиковать задним числом легко. Эти господа ближе, чем мы, находились ко временам, когда великий Мирза Ширази мог фетвой перечеркнуть британскую табачную монополию – Régie[115], что свидетельствует о громадном влиянии духовенства и опасности, которую оно представляло. Но наши конституционалисты первого поколения не понимали, что техника в Европе захватила абсолютную власть и превратилась в Бога. Не понимали, что в Европе промышленность осуществляет диктат через банки и биржи и не терпит иного божества рядом с собой, смеется в лицо любой традиции и идеологии.

Итак, конституционализм, будучи авангардом машины, нападал на духовенство. Все духовные школы в Иране были закрыты на двадцать лет: им разрешили работать лишь в нескольких городах. Влияние духовенства на юридическую и нотариальную системы также резко ограничили, даже ношение религиозной одежды запретили. Духовенство на том этапе не нашло ничего лучшего, чем погрузиться в частности по вопросам намаза, ритуальной чистоты и скверны или сомнений по поводу двух или трех ракятов молитвы[116]. Когда муллы очнулись, то запретили радио и телевидение, но к тому моменту они так распространились, что даже Рустам[117] не смог бы им помешать. Духовенству следовало бы перенять оружие противников и противостоять пораженным Западом государственному и окологосударственному вещанию, создавав собственные вещательные центры в Куме и Мешхеде, как это сделал Ватикан. Если бы духовенство осознавало, какое сокровище представляет собой его доктрина «отсутствия необходимости подчиняться обладающим властью» – хранимое в душе народа живое семя восстания против любой диктатуры; если бы духовенство как следует разъясняло народу сущность современных «обладателей власти» (посредством газет, радио, телевидения, фильмов и т. д.), если бы оно умело общие принципы переводить в конкретные указания, а также опираться на участие в международных религиозных организациях, – тогда оно не увязло бы в обсуждении ритуальных мелочей, не оказалось бы на обочине реальной жизни[118]. Но достаточно об этом.

В заключение исторического обзора я расскажу о роли одной нефтяной компании в нашем обществе и политике на протяжении последних шестидесяти лет. В 1901 году шах Каджар предоставил англичанину Уильяму Ноксу Д’Арси нефтяную концессию, которую последний продал хорошо известной компании[119]. В 1906 году началась конституционная смута. Отданный в концессию регион находится на юго-западных склонах Бахтиярских гор. Остатки первой буровой установки еще сохранились на равнине Масджед Солейман. Однако на западных склонах Бахтиярских гор зимовали бахтиярские племена, их пришлось изгнать оттуда, чтобы бурильщики могли спокойно работать. Эти действия вызвали ответ бахтиярских вождей и привели к штурму Тегерана – в нем участвовали также боевики-моджахеды из Тебриза и Решта[120]. И если наш конституционализм половинчат, то лишь потому, что ханы поднялись на защиту движения, отрицавшего сам принцип феодализма – основу их существования. Да, именно так. Мы не могли выпутаться из дебатов о конституционализме и тирании до Первой мировой войны. Но компания начала добывать нефть, а Британское адмиралтейство, официальный держатель концессии на юге, получило гарантию ее поставок. Как видите, я не пишу историю. Я лишь наскоро устанавливаю узловые моменты. А подробности вы найдете в трудах историков.

Примерно в 1300/1920 году, когда Первая мировая война закончилась и горнило ее остывало, а хозяева компании были среди победителей, потребление нефти за границей неизбежно сократилось и появилась необходимость в рынках внутри Ирана. А значит, чтобы нефтеналивные цистерны легко достигали даже отдаленных мест, подобных Кучану, Хою и Макрану, должна была возникнуть сильная централизованная власть, способная обезопасить дороги и убрать внутренние кордоны. Требовалось построить бензоколонку чуть ли не в каждой деревне. А главное, теперь концессионером было Британское адмиралтейство, и оно не желало внутренних смут, своеволия ханов, законодателей, журналистов и предпочитало иметь дело с одним человеком. Это привело к перевороту 21 февраля 1921 года и установлению военной диктатуры, усмирению курдов, устранению шейха Хазала[121] (действуй он разумно, он сейчас мог бы быть хузестанской копией шейха Бахрейна) и разгрому восстания Смитко[122].

К 1311/1932 году истекло более половины первоначального срока концессии Д’Арси. Чтобы продлить концессию, Британское адмиралтейство, иными словами – правительство Великобритании, действовало через центральную власть (через человека, который говорил от лица государства, законодательства, правительства, армии, службы безопасности). Следовало ковать железо, пока горячо. В дело вновь вводят г-на Тагизаде[123]. Марионеточный меджлис устраивает цирк – концессию Д’Арси сначала отменяют, потом продлевают, причем с таким шумом и помпой, что даже ветераны политики не увидели подвоха. Или увидели, но промолчали. Ни один из них не протестовал, хотя бы ради того, чтобы смыть с себя позор перед историей. Некоторые детали стали известны позже, когда афера стала прошлым, но в стране всё смешалось после событий шахривара 1320 / августа 1941 года[124]. Такое некрасивое поведение следовало, конечно, замаскировать играми в духе времени. Например, безжалостным принуждением народа к ношению единообразной одежды, срыванием с мужских голов шапок кочевников,