Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад
Ибн Халдун («На иностранцев никогда не жалуюсь, и т. д.») написал о Тимуре так: «Некоторые приписывают ему мистический дух, считают его рафидитом[94], отмечая, что он отдает предпочтение „членам Дома Али“»[95]. Этот ропот раздавался задолго до Сефевидов. И что же сделал называемый рафидитом Тимур? Он в очередной раз разорил исламский мир, не оставив следа ни от лозы, ни от виноградаря. В 657/1258 году монгол Хулагу, опасаясь, что на землю рухнут небеса и что разгневается Господь, приказал завернуть халифа Аббасидов в войлок и забить его до смерти. А следующий громила, Тимур, посадил правителя Турции Баязида Йылдырыма («Молниеносного») в железную клетку, словно тигра, на потеху христианским зрителям[96]. Именно после этих событий, в VIII (XIV христианском) веке мир мелких царьков впал в такое убожество и варварство, что Сефевиды без кровопролития привели подданных к присяге.
Я изложил эти факты не погоревать или поспорить о происхождении героев тех времен. Я хочу понять, как червь заразил дерево. В разгар монгольского вторжения, всего за год до убийства халифа, Саади написал:
В тот час еще для нас фонтан веселья бил,
Шестьсот пятьдесят шестой год хиджры был.
Или возьмите Ибн Халдуна. Судья, министр и секретарь, он имел свободный доступ к правителям всего западного исламского мира и написал замечательную работу по философии истории… Но как он был покорен судьбе! Он пребывал в таком отчаянии и такой усталости от бесконечной борьбы исламских правителей Андалусии, что готов был приветствовать любое придуманное предсказание и любого негодяя, который пообещал бы объединить мир – даже ценой его разрушения.
4. Начало гниения
Одновременно с западным Ренессансом на Среднем Востоке поднял голову демон, сродни духу средневековой инквизиции, и разжег пожар религиозных разногласий и войн. На нашей земле стало меньше караванов, приходилось довольствоваться малым и находить прибежище в духовной нищете и суфизме, другие факторы я упоминал ранее. По словам г-на Фардида, там, где кончается Запад, начинаемся мы. Запад встал, мы сели; Запад пробудился в индустриальном возрождении, мы заснули сном отроков в пещере[97]. Оставим в стороне тот факт, что в нашем собственном веке просвещения мы качаемся на интеллектуальных качелях, которые Запад привел в движение в начале XVIII христианского века, а также то, что наша Конституционная революция произошла в начале XX века, когда Европа начала переходить к социализму и государственному регулированию в экономике, политике и культуре.
Пролистайте путевые дневники любого европейца (многие из них были иезуитами), приезжавшего в наши земли на протяжении эпохи Сефевидов[98] под видом путешественника, торговца, посла или военного советника. Посмотрите, как терпеливо и сочувственно они наблюдали за утверждавшимися племенами, как грубо льстили Аббасу Сефевиду[99], несмотря на совершаемые им убийства, или Султан-Хусейну[100], несмотря на его никчемность. В эту эпоху мы впервые стали прислушиваться к крикам одобрения европейцев, собравшихся у ринга и наблюдавших за нами; по правде говоря, они вот уже триста лет являются настоящими воспитателями наших правителей. Триста лет эти поощрения, словно сказка, льются в ухо престарелого проводника, проспавшего нападение на караван.
Таковы источники потопа под названием гарбзадеги. К сожалению, мы всё еще слушаем одобрительные возгласы агентов иностранных правительств (издаваемых в их, разумеется, интересах). Из года в год они приезжают к нам под видом востоковедов, послов, советников; они научились лестью вызывать у нас комплекс, подобный мании величия, ведь мы так подвержены самолюбованию и со времен Хосрова Ануширвана[101] полюбили церемонии. Возник новый вид обмена: европейцы поняли наш характер, научились держать нас в подвешенном состоянии, например, давать в долг, а затем брать под контроль наши границы, таможню. Во времена Сефевидов им удалось разрушить находившуюся в руках правящего шаха монополию на шелк, создать конкурентный рынок, а затем, когда схема сработала, натравить афганских головорезов на нелепого сефевидского воина, постепенно превратившегося в пугало. После этого Надир-шах с упрямством осла нападает на Индию в то самое время, когда Ост-Индская компания (читай: западный империализм) разворачивает деятельность на юге Индии, а значит, необходимо создать для двора Мохаммед-шаха проблемы на севере[102], которые будут постоянно отвлекать его внимание. После того как с Надиром расправились, наступил черед Туркманчайского договора (1243/1828 год)[103], это был последний всхлип неосмотрительного государства, облачившегося в львиную шкуру. В довершение всех бед осада Бушера во время Гератской войны (1273/1857 год) вырвала последний клок из накладной бороды[104]. И вот уже труп былого богатыря выставлен на посмешище.
Пятьдесят – шестьдесят лет назад заявила о себе нефть, как будто бы оправдывающая наше существование. Однако в силу уже перечисленных обстоятельств, а также новых интриг политика, экономика и культура нашей страны оказались в руках частных компаний и поддерживающих их европейских государств. Духовенство было последней сопротивляющейся Западу крепостью, однако после Конституционной революции, с приходом машин, духовенство втянуло голову в панцирь и полностью закрылось от внешнего мира. Оно свило вокруг себя такой плотный кокон, что его не разорвать до дня Страшного суда. Отступало духовенство постепенно.
Знаком поражения исламской партии была казнь через повешение виднейшего представителя борьбы за шариатское правление во время конституционного движения[105]. Я согласен с д-ром Тондаром Кией: мученика шейха Нури[106] повесили не как оппонента конституционализма, ведь он поддерживал его на первом этапе, но как сторонника именно исламского права (и защитника шиитской солидарности)[107]. Вот почему они ждали фетвы из Неджефа[108], чтобы убить его – и это в то время, когда лидерами пораженных Западом интеллектуалов были христианин Мальком-хан[109] и кавказский социал-демократ Талибов[110]! После казни шейха Нури клеймо гарбзадеги было выжжено у нас на лбах. Тело этого великого человека на виселице стало знаменем, означавшим победу идеологии гарбзадеги в двухсотлетней борьбе.
Под этим флагом мы сами, наша еда и одежда, наши дома, манеры, литература и пресса и, что всего опаснее, наша культура стали чужими нам. Мы стремимся получать европейское образование и решать любую проблему по-европейски[111]. Если в начале эпохи конституционализма опасность лишь коснулась нас снаружи, то теперь она воздействует на нас изнутри. От крестьянина, который не желает возвращаться из города в деревню потому, что у местного парикмахера нет бриллиантина, или там нет кинотеатра, или не купить сэндвич… и до министра, который годами таскается по заграницам, словно
