Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад

то человечество, возможно, не увидело бы Октябрьской революции. Тот факт, что Россия экспортирует свои революционные традиции в Африку и Юго-Восточную Азию (оставим сейчас в стороне последние изменения в политике Китая), свидетельствует о мечте, которую долго душили, прежде чем она явилась в новом обличии.

Если внимательно присмотреться, то мы увидим множество следов нашего поворота к Западу. Вода жизни находилась в восточной тьме, но Александр, отправившийся на ее поиски, был человеком Запада; а наш поэт Низами Гянджеви прямо называл его не только «двурогим», но и пророком[61]. Эдемский сад, по легенде, лежит на западе, амбру всегда доставляли из северо-западных морей. Багдад, эта Мекка манихеев, расположен на западной оконечности Иранского нагорья. Поэты сравнивали восточноафриканскую и византийскую армии с ночью и днем, а иногда – с черными кудрями и лицом возлюбленной. Быть может, по этой причине ни один восточный гарем не обходился без византийских рабынь, этих вестниц дня, светлолицых прорицательниц светлого будущего. Даже исламские мистики, при всей их овосточенности (если можно употребить такой термин), влюблялись в западных девушек: шейх Санан[62] до такой степени, что отрекся от ислама и надел пояс-зоннар[63]. Ведь и Нарджис-хатун, мать Махди[64], прихода которого ожидают шииты, была рабыней византийского происхождения. Известно множество подобных примеров.

Для нашего народа, который никогда не был ограниченным и нетерпимым, путь к Западу всегда оставался открыт. Вместе с Саади мы шли в Мекку через Триполи и попадали на принудительные работы[65]. Или отправлялись в паломничество в Кербелу и Неджеф[66], чтобы облегчить нашу совесть. А сегодня мы ездим в Европу развлечься и развеяться.

Обмен с Западом естественен для народа, который хотел каждый день жить лучше прежнего, знать больше и умирать спокойнее. В этом нет ничего удивительного. Общение с ближними и дальними соседями удовлетворяет человеческое стремление к поиску нового и направляет его в другие сферы бытия. Удивительно другое: примерно триста лет назад наше отношение к Западу изменилось. Прежние злоба, зависть и соперничество постепенно превратились в горестную покорность и зависимость!

Да, когда-то мы испытывали по отношению к Западу ревность и ненависть. Мы соперничали с ним. Боролись за благодатные земли и шумные порты, за спокойные города и обильные дожди. Мы считали себя вправе владеть этими богатствами, а собственные традиции и убеждения полагали истинными. Мы называли западных людей «неверными» и считали заблудшими. Но и в самые фанатичные зороастрийские времена Сасанидов мы давали приют их ученым, бежавшим из Александрии и Константинополя[67], и, что важно, мы судили их по нашим собственным критериям. Доходило до того, что мы объявляли их души и собственность законной добычей и воевали до победного конца.

Это злое соперничество имело целью расширение пределов Ассирийской империи без ассирийской жестокости. Мы ввозили кедр из Ливана и золото из Лидии. В европейские темные века мы переводили и распространяли Аристотеля[68]. Мы переняли военный строй легионов и римскую архитектуру. Что бы ни говорили о двух тысячелетиях обмена с Западом, о попеременных взаимных разгромах, которые сами по себе символизируют жизнь, в выигрыше были обе стороны. Проигравших не было.

Да, мы не дружили, но соперничали. Что может быть лучше? Мы давали шелк и нефть, мы были мостом для прохода в Индию, к Зороастру и Митре. В колчане ислама мы достигли Андалусии. Мы надели тюрбаны из Индии и Хорасана на головы исламских вождей, мы преобразовали божественный фарр в нимбы христианских и мусульманских святых[69]. Этот список можно продолжать. Но в последние двести – триста лет мы узнали другую сторону монеты – зависть и скорбь.

Дух борьбы позабыт, его заменил дух беспомощности и подчиненности. Мы не чувствуем себя правыми и достойными. (Они берут нефть по своему праву и потому, что мы не можем их остановить; они управляют нашей политикой потому, что наши руки связаны; они отняли нашу свободу потому, что мы ее недостойны.) Мы оцениваем нашу жизнь по их критериям, это предписано их советниками и консультантами. Так мы учимся, так собираем статистику, так ведем научную работу. Последнее оправдано – научные методы стали всемирными и не имеют национальной специфики.

Но, удивительно, мы и женимся по западному образцу. По их же образцу мы изображаем свободу. Мы различаем в мире добро и зло, одеваемся и пишем, определяем время дня и ночи сообразно их установлениям[70]. Можно подумать, что наши собственные ценности отменены. Мы даже гордимся тем, что стали их одноглазыми отпрысками. Один из двух старинных соперничавших бойцов низведен до уровня уборщика ринга; второй владеет рингом – ареной похоти, глупости, хвастовства и тщеславия. Так что же произошло за последние несколько веков? Почему всё перевернулось вверх дном? Снова обратимся к истории.

3. Источники потопа

Последние три века мир Запада загустевал в котле промышленной революции, феодализм сменился урбанизацией, а мы в нашей части Востока прятались в коконе правительства «народного единства» на основе шиизма и с каждым днем всё больше замыкались в себе. Если мы поднимали восстания, то в одежде батинитов, нуктавитов, хуруфитов, бахаитов[71]. На каждую школу и лабораторию, открытую на Западе, мы отвечали новой сектой и более глубоким погружением в Семь Внутренних Смыслов и в Высшее Имя[72]. За эти три столетия Запад вырос в индустриального колосса, нуждающегося в мировых рынках для получения дешевого сырья и сбыта своей продукции. Мы те же два-три столетия проспали за частоколом, которым отгородились от турок. Запад меж тем не только пожрал турок, но и каждую их кость превратил в палицу для усмирения народов Ирака, Египта, Сирии и Ливана; и явился по нашу душу.

Корни гарбзадеги я вижу в сильном воздействии западной индустрии, с одной стороны, и в бессилии национальных правительств, державшихся у власти благодаря избиению суннитов, – с другой. Когда наше духовенство стало агентом властей и пособником угнетения, когда Мир Дамад и Маджлиси[73] стали прислуживать при дворе Сефевидов и молчаливо поддерживать их политику в обмен на позволение пропагандировать шиизм, тогда общеисламский караван превратился в хранителей гробниц, нищих, подбирающих крохи на поминках по мученикам. В тот самый день, когда мы променяли возможность мученичества на почитание мучеников, мы сделались кладбищенскими сторожами. Я писал об этой проблеме в романе «Буква „нун“ и калам»[74].

У рассматриваемого явления два полюса, или две стороны, я затрону обе, хотя и не пишу эссе по философии истории. Я не буду останавливаться