Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад
Меня удивляет узость нашего мышления на наших широких просторах. Лишь две эпохи – Ахеменидов[47] и Сефевидов – дали примеры сыновей, продолжавших дела отцов. В остальные времена «каждый вновь приходящий строил заново». И как строил? Из материалов, оставленных усопшими. Только вчера из Абарку привозили снятые с исламских могил мраморные плиты для строительства шахских дворцов в Тегеране. Куда бы вы ни поехали в Иране, в фундаментах зданий вы увидите камни из надгробий предков и в каждом мостике – останки древней крепости.
Итак, наша полугородская цивилизация не опирается на последовательный труд поколений, когда прадеды закладывают фундамент, деды поднимают стены, сыновья украшают, а внуки расширяют строение и т. д. Наша так называемая городская цивилизация, хотя и приемлет централизованную власть, опирается на столбы шатров и вьюки лошадей. Ахемениды меняли резиденции летом и зимой, так же поступали Сасаниды; так возникли столицы – Шуш и Экбатана, Ктесифон и Фирузабад. Археологи обнаружили большое сходство между очертаниями арок и силуэтами шатров в разные исторические периоды. Предположим, что это одна из причин, почему мы стояли на месте, когда Запад вырвался вперед. Я вряд ли сильно ошибаюсь.
На протяжении всей нашей истории мы проводили летние ночи на крышах под сенью звезд. Наш климат сухой. За исключением стихийных бедствий, неизбежных в таком климате, погода не причиняет серьезных неудобств. Зима короткая, дождь, снег и лед не приходят в наши крупные города дольше, чем на три месяца. В этой связи можно согласиться с замечанием Тибора Менде о том, что городские технологические цивилизации возникли в холодных регионах Земли, между Тропиком Рака и Северным полярным кругом[48].
Однако не всегда нападавшие на нас приходили с северо-востока. Александр Великий[49] вторгся на Иранское нагорье с северо-запада, а ислам явился из юго-западных пустынь. Несмотря на более или менее длительное подавление иранской идентичности при преемниках Александра, а также филэллинизм парфян (первое проявление гарбзадеги в нашей истории), столкновение с Александром и его солдатами не было столкновением с кочевниками, так как его армию составляли искатели приключений и наемники из городов Средиземноморья. Вдохновленные «Анабасисом» Ксенофонта, они устремились на разграбление легендарных богатств шахиншахов и на захват Экбатаны, Шуша и Персеполиса. Это были первые (после финикийцев) колонизаторы в истории! Они имели страсть к строительству городов. И если они сровняли с землей Тир и Персеполис, то разбросали семена новых Александрий, возникших от Инда до Нила на местах военных лагерей. Два таких города и сегодня процветают на берегах Средиземноморья, наблюдая за изломами судеб более молодых народов. Грабежам этих наемников предшествовали наши собственные грабежи. Пощечины, полученные от кочевников северо-восточных пустынь, мы передавали дальше – народам Средиземноморья. Сожжение Персеполиса стало ответом на сожжение Афин[50].
Ислам, который стал исламом, достигнув обустроенных земель между Тигром и Евфратом (до этого он был воплощением невежественности и кочевой культуры арабов), никогда не предавался кровопролитию. Да, мы много слышали об исламской сабле, но если эту саблю и обнажали, то в большей степени на Западе, против христианского мира. Корни этой легенды кроются в столкновении исламского джихада с ранним христианским культом мучеников. Мы знаем, на что было способно христианство, когда только закреплялось на той или иной территории. Возьмите испанскую инквизицию, покорение Центральной и Южной Америки, Африки, Юго-Восточной Азии, разрушение кхмерской цивилизации[51]. С любой точки зрения, исламское приветствие «салам» («мир») – самый миролюбивый религиозный лозунг.
Более того, мы сами пригласили к себе ислам. Давайте оставим в стороне Рустама Фаррохзада[52] с его отчаянной защитой сасанидского рыцарства и окаменелого зороастризма. Толпы жителей Ктесифона встречали арабов, разграбивших царский дворец и похитивших «Весенний ковер»[53], с хлебом и финиками в руках. Салман аль-Фариси[54] покинул Джей под Исфаханом и искал спасения в исламе за годы до того, как Йездигерд бежал в Мерв[55]. Роль Салмана в становлении ислама значительно превосходит роль зороастрийских магов в возникновении христианства[56]. Соответственно, мусульман нельзя считать завоевателями Ирана в том же смысле, в котором можно назвать таковым Александра. Его солдаты были наемниками и авантюристами, нацеленными на обогащение; никто из них не хранил в колчане веру, приведшую босоногих арабов на берега Сырдарьи и Амударьи.
Несмотря на заявления многих почтенных ученых, придерживающихся современной версии шуубии[57], несмотря на сожжение библиотек в Рее и Александрии во времена Умара, ислам стал ответом на призыв, брошенный Мани и Маздаком[58] тремя столетиями раньше, – призыв этот раздался в пустыне, измученной междоусобными войнами, но был заглушен влитым в горло расплавленным свинцом. При внимательном изучении этого вопроса оказывается, что ислам был призывом к новой вере, весьма востребованным жителями городов Двуречья и Сирии: последних, как степных волков, загнали непрекращающиеся войны между Ираном и Византией, а следовательно, они потенциально поддерживали любое движение, способное установить в регионе мир. Мы знаем о торговых занятиях пророка Мухаммада в молодости, о его беседах с монахом в сирийском монастыре и т. д. Существует ли религия, основанная на более простой формуле, чем: «Скажи, что „нет Бога, кроме Аллаха“, и процветай»? В конечном итоге, наш интерес к исламу не был ли также интересом к Западу? Ответ на этот вопрос получит тот, кто измерит глубину страданий, застывших в сасанидских обычаях.
Возможно, мы повернулись к Западу потому, что наши выжженные равнины всегда ждали средиземноморских облаков. Свет поднимается на востоке, но к жителям Иранского нагорья дожди приходят с запада. Мы бежали из южных и северо-восточных пустынь за водой и зеленью; европейцы устремлялись в противоположном направлении – прочь от дождей, снега и льда к теплым южным морям. Они искали в Африке, Индии и Америке возбуждающие средства, и постепенно их поиски приняли форму империалистического колониализма. Случаи взаимного притяжения нередки в истории человеческой цивилизации. Так, переселение ариев в Иран – еще один пример бегства с морозного севера, от убежища Джамкард[59] и с равнины Аирйанэм-Ваэджа[60]. Возможно это дерзко с моей стороны, но предположу, что, если бы русские достигли южных морей, если бы они смогли воплотить мечту Петра Великого и (за счет разграбления южных и юго-восточных окраин их нынешних территорий) повысить зарплаты, страховки и пенсии рабочих в Санкт-Петербурге и Баку до уровня рабочих в Манчестере и Лионе, если бы русские рабочие не были принуждены к рабскому труду на ледяных полях Сибири и в каменистых пустынях Туркестана,
