Юрий Шевченко - Александр Юльевич Бондаренко
– Потом он, наконец, построил дачу, и мы чаще встречались на даче. Свою дачу он называл «Дом, который построил Джеймс», хотя строительством, с точки зрения архитектуры, занималась Галина Васильевна, это была её задумка. А на его день рождения туда обязательно приезжали наши коллеги – бывшие нелегалы, сотрудники отдела, кураторы…
Кстати, я сейчас продолжаю его дело: у себя на участке он выращивал небольшое количество ржи, вдоль домика у него была грядка метр на два метра, что ли. Юра выращивал эту рожь, обмолачивал, а сноп оставлял, и я приезжал осенью, забирал его, а на Масленицу сжигал эту ржаную солому у себя на даче, с внуками, в виде Масленицы…Теперь из его семян я сам у себя на участке завёл грядку и делаю то же самое, но уже без его участия…
* * *
У сотрудников Управления «С» сохранились о Юрии Анатольевиче самые, как говорится, тёплые воспоминания. Притом что человек он был нестандартный и в общем-то непростой. Как нам рассказывали, Шевченко и Козлов, работая в Центре, делили один кабинет и стали друзьями.
Свидетельствует действующий – а потому закрытый – сотрудник Управления «С»: «Юрий Анатольевич курил безобразно, на пару с Алексеем Михайловичем [Козловым], не менее увлечённым, самозабвенным курильщиком. “Смолили” в унисон. Их кабинет – тогда ещё можно было курить в служебных помещениях – был до предела насыщен табачным дымом. “Хоть топор вешай”, что называется! Они там прокурили всё насквозь – и всё равно, людей у них там всегда было много». Сказанное подтверждал нам и сам Шевченко: «Мы с ним сидели в одном кабинете, в четыре руки курили, дым стоял коромыслом». Можно добавить, что Юрий Анатольевич умел пускать кольца табачного дыма и, под настроение, делал это очень красиво, чему сам же смеялся и радовался. Кстати, вот ещё такая подробность, раскрытая нам компетентными людьми: «Под конец жизни, по примеру своего друга Алексея Михайловича, перешёл на более мягкие сигареты “Ява-лайт”. До этого предпочитал крепкие – какие точно, никто не вспомнит. Но знаю, что из французских за рубежом курил Gitanes»[95].
Впрочем, когда кто-либо интересовался у Юрия Анатольевича, какие сигареты он предпочитает курить, он отвечал: «Чужие!» – и сам заразительно смеялся своей шутке. Спрашивали его и о том, зачем он курит, иногда и выпивает, почему не ведёт здоровый образ жизни. «В нашей работе без вредных привычек подчас никак не обойтись… Вот порой и приходится выбирать: здоровью польза или польза Родине», – отвечал он со смехом. Повторим, что Юрий Анатольевич любил шутку, любил посмеяться, а потому каждый свой новый рабочий день он начинал со свежего анекдота – и смеялся вместе со всеми.
Со временем образы замечательных людей (используем терминологию нашей серии) как бы «бронзовеют»: словно бы отсекаются, забываются не только недостатки, но и простые человеческие слабости, и даже какие-то личностные моменты, которые, по чьему-то авторитетному мнению, не совсем соответствуют облику героя. В общем, вместо живых людей получаются какие-то, как говорил А. И. Герцен о декабристах, «богатыри, кованые из чистой стали». Тут уже даже и не представишь себе, что два легендарных разведчика, Героя Российской Федерации, могли вести между собой совершенно несерьёзные разговоры и даже подкалывать друг друга – не только жёстко, но и порой жестоко.
Шевченко нам рассказывал: «Вот Алексей Михайлович, он же начинал работу в прачечной, потом вырос до директора. Я у него спрашивал: «Лёша, как ты мог так работать, кто к тебе туда приходил? Что у тебя был за контингент? Домохозяйки, обслуга! Какая у них информация? А у меня – богема, у меня – общество… Ты представляешь? Работаю я в Испании – Франко умирает буквально у меня на руках». Причём Юрий Анатольевич так убедительно всё это говорил, что невольно представлялось, как старик-каудильо в последнюю свою минуту благословляет поддерживающего его за плечи молодого художника, советского разведчика по совместительству, – и чуть ли не слеза умиления прошибала.
Но это шуточка была ещё ничего, а когда «Джеймс» преспокойно заявлял своему другу, что с ним, неучем, вообще говорить невозможно, потому как у Козлова не было высшего разведывательного образования, в 101-й школе он не учился, а сразу после МГИМО проходил индивидуальную подготовку, то возражать было сложно. А ещё он мог заявить «Дубравину», что, мол, «ты – зэк, уголовник, мне с тобой вообще общаться зазорно!» И ведь не поспоришь: два года южноафриканской тюрьмы из жизни не вычеркнуть. Понятно, что Алексей Михайлович не оставался в роли пассивной жертвы и мог достойно отвечать на все выпады и инсинуации своего друга.
(Впрочем, если было нужно, то и с начальством Юрий Анатольевич мог не постесняться. Рассказывали нам, как во время какой-то официальной «посиделки» один очень большой начальник хорошо перебрал и стал говорить не то, что нужно, чем в общем-то смутил коллег – всякое же бывает. Шевченко тут же виртуозно изобразил из себя ещё более пьяного, подошёл к начальнику, приобнял его за плечи и сказал на ухо: «Ну и хрень же ты несёшь!» Тот осёкся и замолчал, а Юрий Анатольевич, пошатываясь, прошёл к дверям. Вышел, оглянулся по сторонам, подтянулся – и преспокойно отправился играть в биллиард.)
Вообще, Шевченко был острым на язык, умел съязвить быстро и к месту, сказать колкость, но грань при этом не переходил, до оскорблений никогда не опускался. Притом понятно, что подобные легкомысленные, скажем так, взаимоотношения не могут сложиться с человеком, который тебе не близок, не интересен, который не понимает тебя по-настоящему – да и ответить тебе не может. Кому неизвестно, что иногда одной неосторожной фразы бывает достаточно для того, чтобы рассорить людей навсегда, превратить их в непримиримых врагов, разрушить чью-то карьеру.
«Гости» этого кабинета также неоднократно видели, как Юрий Анатольевич и Алексей Михайлович беседовали между собой на немецком языке. Зрелище это было весьма интересное, просто занимательное, ибо два специалиста спорили, поправляли друг друга. У обоих же был свой опыт языкового общения за рубежом, в самых разных странах – в том числе, разумеется, и в немецкоговорящих, и в разных кругах. Но, между прочим, в кабинете, который они занимали, лежал
