По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
Мы так и не поняли, чем была вызвана задержка — результат излишней нервозности или что-то другое, более реальное — как говорится, во время спектакля сведения к нам не поступали. Да и хорошо, что не поступали: сосредоточенность и внимание — первое условие творчества для мхатовского актера.
Злых людей на земле много, но добрых, я уверен, больше. Зазвучало за тысячи километров от Москвы гоголевское слово, и замер зрительный зал, превратившись в слух и внимание. Чудесное, всепобеждающее искусство театра — никогда не перестану этому удивляться! Как преображает оно человека, как возрождает в его душе чувства прекрасные и благородные.
…Да, вскоре стало заметно, что перевод отстает: мы уже ушли вперед, а в зале реакция на отыгранное. Великолепно понимаем, что особенность гоголевского текста, колорит и округлость его фраз, гоголевское сочетание слов, его юмор нельзя передать никаким переводом, но, видимо, заглядывание в «синодики» как-то помогает, и хотя реакция отстает — она точная. Но, конечно, в зале не только специалисты и знатоки, а и те, кого мы называем «широкий зритель»,— большинство из них не знает даже и содержания. Мы надеемся, что нас поймут и без слов. Станиславский считал, что актеры должны так владеть своим искусством, чтобы их понимали, даже не слыша текста, как если бы они играли за стеклянной стеной, только видимые,— правду жизни можно читать по выражению глаз, по движению рук, по положению тела. Японские зрители подтвердили своей реакцией, что эта правда им понятна.
Сейчас я мог бы, обложившись вырезками из газет, цитировать и цитировать отзывы о наших спектаклях. Но я думаю, что достаточно утомил читателя в предыдущих главах. Поэтому на сей раз я ничего цитировать не буду, отмечу только, что, очевидно, искусство МХАТ производит одинаковое впечатление во всех странах на европейского, американского и азиатского зрителя. И это нас особенно радует — значит, в искусстве Художественного театра есть что-то общечеловеческое, если разные люди одинаково воспринимают и одинаково реагируют на одни и те же вещи.
Чувствовалось, что с каждым днем, то ли в результате дружеских бесед, то ли под влиянием магии искусства театра, а скорее, того и другого вместе, разжимались кулаки и протягивались открытые ладони — древний символ доверия. Теперь можно себя немного отпустить и перестать быть комком нервов. И, пожалуй, именно с этого момента мы стали способны воспринимать окружающее, незнакомую жизнь во всем ее богатстве и разнообразии, отмечать особенности и необычности.
На приеме в газете «Асахи» я наблюдал за солидным господином, который выделялся своим европейским складом, независимостью манер. Я не знаю, как ведут себя обычно всякого рода магнаты, в нашей московской действительности они не встречаются. Этот был одним из газетных магнатов — его суточный «приварок» исчислялся миллионами иен. Узнав это, я с еще большим интересом стал наблюдать за ним. Вот еще один капиталист, который может мне пригодиться, на сцене, конечно. Хотя материальное состояние не очень толкало его на близость с представителями коммунистического мировоззрения, но он держал себя чрезвычайно просто. Однако в этой простоте угадывалось сознание своей невероятной значительности. Как, какими средствами можно сыграть актеру эту значительность, если доведется? Да, сам он был очень прост. Атмосферу значительности, пожалуй, больше всего создавало его окружение. На него, может быть, и не смотрели откровенно подобострастно, его окружали не прохиндеи и не подхалимы — просто окружавшие не могли забыть о его миллионах. Я никогда не видел королей, как-то не приходилось встречаться, короли теперь так редки. Но я — актер и помню, что говорил о королях Станиславский — короля играют придворные. И, как я имел возможность убедиться, не только на сцене.
Люблю собирать разного рода мелочи: они помогают цепляться за пережитые ощущения, рождают ассоциации, в них как бы глоточек воздуха от прошлого. Вот передо мной лежит маленькая круглая салфеточка, но она для такого слова слишком нежна — на ней надпись: «Инагики темпура». В рыбном ресторане вы можете отведать любые дары моря, которыми заслуженно гордится Япония.
Надо сказать, что время еды в Японии точно регламентировано, и никакая срочная работа, свидание, деловой разговор не заставят японца изменить распорядок дня. Все дела прекращаются и откладываются на «после обеда». Пища принимается три раза в день, и в эти часы неучтиво беспокоить. За едой лучше избегать деловых разговоров, а в случае необходимости следует сначала поговорить о погоде и спросить о здоровье.
Итак, мы приглашены господином Асари в рыбный ресторан на завтрак. Естественнее всего было бы начать так: удобно усевшись, мы приступили к трапезе. Но, к сожалению, все было наоборот, вернее сказать, иначе: сняв башмаки и неудобно приспособив свое тело на полу, мы приступили к трапезе. Но не сразу.
Я уважаю традиции, но мое большое тело не тренировано для длительного пребывания под прямым углом к ногам. И надо сказать, что первые два часа, пока я не одеревенел и не потерял чувствительность, были мучительны.
Мы расположились у круглого колодца диаметром метра в два, обрамленного металлической решеткой, с выступом около тридцати сантиметров — что-то вроде полочки. Это, собственно, и означает стол. Когда вы сидите на полу, этот «стол» подходит к вашей груди. Расстояние достаточное, чтобы палочками добывать еду.
Когда все уселись, появились услужливые девушки в современных платьях и предложили нам для начала всевозможные напитки: джин-тоник, соки, саке, коньяк, пиво и воды — чего только вашей душеньке угодно. Умоляю вас, запомните, что если вы не привыкли питаться в позе прямоугольного треугольника, да еще склонны к полноте, запомните, что каждый лишний глоток влаги не просачивается внутрь, он стоит в пищеводе. Наверно, это как-то отражалось на наших лицах, потому что г-н Асари поспешил утешить нас тем, что сейчас мы будем накормлены очень вкусной «темпура», то есть рыбой, которая обваливается в специальном кляре.
Через некоторое время из круглого колодца, как из оперного люка появляется Мефистофель, появился наш кормилец — полный высокий повар с европейско-японским лицом. Его голову увенчивал поварской колпак того международного фасона, который стал обязательным для поваров всей земли, как фрак или смокинг для дипломата. Он был в больших очках, а в руках держал нож — длинное приспособление для замысловатых манипуляций с рыбой. Не выходя из своего резервуара, он отвесил поклоны во все стороны будущим поглотителям его искусства. Нельзя было удержаться от аплодисментов — это был настоящий театральный эффект.
Через секунду после него появился второй сюжет, внешне
