По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
Тогда же на одной из конференций известный актер и руководитель драматической труппы «Мингэйдза» Уно Дзюкити сказал, что в подготовке к приезду Художественного театра должны принять участие не только представители театра современной драмы, а также театры других течений — «Симпо» и «Кабуки». Ибо приезд Художественного театра в Японию событие историческое в ее театральной жизни. Приезд МХАТ имеет большой политический смысл, так как современный театр Японии развивался под постоянным влиянием Станиславского.
Сэнда Корэйя, о котором я уже упоминал, призывал к тому, чтобы не одна «Асахи», являющаяся шефом гастролей, а все газеты поддерживали приезд Художественного театра. И в этот приезд Сэнда Корэйя бывал на всех наших встречах и восхищенно отзывался о нашем «Ревизоре» и «Кремлевских курантах»:
И тогда и теперь до начала гастролей было решено устроить выставку «История МХАТ», на которой представить переводы на японский язык книг Станиславского, книг японских авторов о системе Станиславского и МХАТ, книги артистов МХАТ, фотоматериалы о японских постановках русских и советских пьес, заранее, в квалифицированном переводе издать пьесы, которые включены в репертуар гастролей.
Литература о Художественном театре на японском языке чрезвычайно обширна. Иосио Нодзаки перевел книгу П. Маркова «Шестьдесят лет МХАТ», ему также принадлежит большое количество статей, посвященных советскому и, в частности, Художественному театру. Книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве» перевел Курахаро Корато, «Из прошлого» Немировича-Данченко — Ямада Хадзимэ. Естественно, что все переводы не перечислишь — их немало.
«Театр — лучшее средство для общения народов между собой, для вскрытия и понимания их сокровенных чувств» — никогда не устану повторять эти слова Станиславского и удивляться его мудрости. Сколько раз уже имел я случай убедиться в их глубине и справедливости — в каждой стране, куда приезжал наш Художественный театр. И, в конце концов, эти слова стали для нас символом, девизом при общении со зрителем чужеземных стран.
«Для настоящего искусства нет границ и барьеров, пусть мы не знаем русского языка, но бесспорно, что приезд МХАТ окажет огромное влияние на современный театр» — эти слова Хидзиката Ёси, написанные им в газете «Тюбу Нихон» во время первых японских гастролей МХАТ, являются как бы продолжением мысли Станиславского.
Эстетическое восприятие жизни свойственно всем народам. В нем тоже источник сближения. Эстетический уровень неуклонно растет. Недаром еще Гюго заметил, что прежде поэт говорил «публика», теперь он говорит «народ». Японцам чувство красоты свойственно в высшей мере. Они могут восторгаться оторвавшимся от скалы камнем, часами наблюдая, как в разное время солнце по-разному освещает его грани.
Еще до поднятия занавеса за кулисами появились люди с фотоаппаратами и записными книжками, они прибавили хлопот нашим милым переводчицам, в частности Марике, худенькой девушке, которая своим высоким ростом опровергала представление о японках как об очень миниатюрных женщинах, и заботливой и приветливой Симоко — их просто разрывали на части. Они приводили журналистов и уводили журналистов, приводили фотографов и уводили их, да еще успевали защищать нас от любителей автографов. Автографы!! это, конечно, приятно, но, честно говоря, и мучительно.
Итак, мы первый раз в рабочей обстановке, за кулисами «Ниссей-театра», чувствуем себя, как перед боем. Кто-то будет победителем? Наших закулисных кудесников — гримеров и костюмеров — сейчас мало. Им помогают японские коллеги, которые, как мне кажется, стараются от всего сердца. Одевальщица Киоко, изящная девушка в брючках, ко всем нам удивительно внимательна и даже как-то по-особому расположена. Я, например, каждый день находил на своем гримировальном столике какой-нибудь милый и незначительный подарок от нее — крошечную картинку, миниатюрный веерок, бумажного журавлика, похожего на тех, что в Хиросиме дети приносили обреченному мальчику, чтобы облегчить его страдания. Я заметил это стремление у японцев: сделать другу приятное каким-нибудь необязывающим пустячком, выразить свою доброжелательность. Поздравление с премьерой на карточке, украшенной наивным букетиком, от директора театра — того же происхождения.
Итак, наступает момент, когда утихомириваются все посторонние шумы. И сейчас для нас наступает самое главное. Передать русскую речь на японском языке синхронно очень трудно: японская фраза длиннее. Перевод будет отставать и точным быть не может. И как-то воспримут японцы несколько неожиданный для них в МХАТ гротеск в постановке «Ревизора». Но если гротеск выявляет правду жизни, он не может быть не понят и не принят. В этом я убеждался не раз.
Для меня «Ревизор» в кедровской интерпретации — продолжение и развитие того, что начал Станиславский в «Горячем сердце». Как же расценят японские зрители необыкновенную для МХАТ, написанную как бы масляными красками оболочку, которая выявляет и подчеркивает внутренний мир заскорузлого чиновничьего быта «грустной России»? Мне кажется, что они больше привыкли к тонким психологическим переходам, к тому, что называется «мхатовскими тонами». А «Ревизор» даже нам самим представляется смелой гиперболой этих самых тонких психологических переходов.
И в прошлые и в нынешние гастроли японские зрители почти скрупулезно следили за текстом Горького и Чехова. В зрительном зале множество людей сидели, как с партитурами, с томиками произведений и сверяли написанное с произносимым. Это оказалось обычаем театра «Но», его светского, а не храмового типа. В газетах подчеркивалось, что хотя японцы хорошо знают пьесы гастрольного репертуара, но только увидев их исполнение актерами МХАТ, они по-настоящему поняли Чехова и Горького. Надо сказать, что пьесы Горького пользуются в Японии популярностью с давних пор. Пьеса «На дне», под названием «Ночлежка», была поставлена в 1911 году. «Вишневый сад» и «На дне» для современного японского театра являются тем же, что и пьеса «Тюсингура» для классического японского театра «Кабуки». Так писал Найто Хисао в газете «Асахи».
В год нашего семидесятилетия нам предстоит та же борьба за завоевание человеческих сердец.
Ступенька за ступенькой ведет нас лестница на сцену — вот она, долгожданная и такая, по первому разу, пугающая. Но здесь родные стулья и столы, ревизорские стены, близкие, дорогие помощники. Сейчас на них будут смотреть сотни пар любопытных глаз… Сейчас раздастся привычный голос помощника режиссера: «Начинаем», …но голос не раздается. Переглядываемся: маленькая задержка, почему? Видимо, зрительный зал не дал сигнала. Усиливается напряжение. Кто-то торопливо проходит через сцену… Сердце начинает биться все тревожней… Значит, что-то произошло… Наконец, как и задумано, представители японской дирекции и Михаил Николаевич Кедров проходят за отвернутый занавес
