По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
Да, этот огромный город причудлив. Тайные торговцы героином, опиумом, кокаином снуют между порядочными людьми, интересующимися выставками, книгами, театром, поклонниками Толстого.
Мне стало как-то не по себе, когда я в одном из переулков, а точнее сказать, в одном из ответвлений Гинзы увидел, как целая семья уличных акробатов демонстрировала свое мастерство на ковре, разложенном возле палисадника с цветами. Особенно горько было мне смотреть на маленькую девочку. В те часы, когда другие маленькие дети сидят за партами школ, или играют дома в игрушки, или гуляют, держась за мамино кимоно, эта девочка семи-восьми лет выгибала свое детское тельце в акробатическом номере «каучук». И после каждого трюка такими вопросительными и боязливыми глазами смотрела на своего наставника, что казалось, соверши она какую-нибудь ошибку, ее хозяин тут же начнет ее бить. Голод, как известно, не тетка. Но эта форма заработка на шестьдесят восьмом году XX века показалась мне унизительной для достоинства человека.
Как и все в мире, в Японии многое меняется. Даже самураи, которые прежде, перед тем, как сделать харакири, складывали перед дворцом императора свои пожитки и золото, теперь кладут чековые книжки. А эта девочка, как и сотни лет назад ее сверстницы, добывает себе пропитание все тем же древним способом.
Впрочем, такие цирковые номера японцы любят. Они ценят легкость и гибкость человеческого тела — такова их природа. И приходилось не раз поражаться их цирковой виртуозности в обычных бытовых деталях.
Обеденный перерыв, стайки магазинных девушек в серых блузочках навыпуск отправляются в ближайшее кафе, где, ловко играя палочками, едят свой традиционный рис, вылавливая по одной-две рисинки. Нельзя смотреть без восхищения на ловкость их тоненьких пальчиков. Такое можно воспитать только с детства. Для меня, например, непостижимая премудрость освоить эти палочки, хотя я, как актер, могу научиться многому.
С не меньшим удивлением и даже страхом следил я за велосипедистом, который среди снующей толпы, в потоке машин, уверенно продвигался вперед, держа на растопыренных пальцах поднос, на котором стояла миска риса и дымился кофейник. Кто это? Эквилибрист? Нет, это обыкновенный бой из соседнего ресторанчика, доставляющий завтрак клиенту. И какая легкость, изящество, какая свобода движений. Нет, это определенно стиль и традиции жизни страны.
Увлекшись наблюдением подобных уличных картинок, я углубился в бог знает какие дебри, и меня, потерявшего бдительность, унес целеустремленный поток людей. Неожиданно оказавшись в незнакомом месте, нацелился на мачту с вращающимся вроде как бы земным шаром — она видна с порога моего отеля — и смело, уверенной походкой токийского старожила направился в нужную сторону. Но коварная примета словно бы отвернулась от меня, и я попал на какую-то довольно широкую улицу, на которой еще не бывал. Шар на шпиле оказался ненадежной приметой. Таких шаров в Токио, видимо, много. Они попадались мне потом и в других районах.
Днем на Гинзе ориентироваться особенно трудно — не видны опознавательные знаки реклам, по которым, как по маякам можно не сбиться с пути. Эти своеобразные компасы днем бездействуют. Заблудившись, я обратил внимание на то, что здесь нет названий улиц, а номера домов какие-то странные. Нумерация самая невероятная: дом № 5, потом № 8, потом № 3, потом № 20, потом № 6, и дальше в таком же «порядке». Как могла возникнуть такая дикость? Очень просто — эти номера обозначают всего лишь последовательность возникновения домов на улице. Сначала строились далеко друг от друга, потом стали уплотняться и заполнять пустоты. Вот так и получилось, что после восьмого идет третий, а потом двадцатый.
Ну а как же все-таки можно найти здесь нужный дом? И я обратился к прохожему, выбрав такую жертву, которая, как я решил, непременно говорит по английски:
— I'm sorry. Как мне пройти на Гинзу?
— Это и есть Гинза.
— Но мне казалось, что Гинза где-то за углом.
— Нет, это все Гинза А какое место вам нужно?
И тут вокруг меня собрался большой представительный консилиум. Люди выясняли, откуда я пришел, говорили между собой по-японски, для уточнения задавали вопросы и, наконец, указали нужное направление. Но даже и по их точнейшим и подробнейшим приметам выбраться на путь истинный не так-то просто.
Разуверившись в собственной инициативе и частной помощи, я подошел к будке, где сидело несколько полицейских. Мне не нужно было рассказывать о моей беде. Один из них увидел европейца с карточкой отеля в руках, вынул из папки план, расчерченный занумерованными квадратами, и нарисовал красным карандашом мои направления, отметив пересечения улиц. И я, обрадованный такими надежными данными от официального лица, снова отправился в путь... и снова пришел в противоположную сторону. Кажется, в медицине подобные явления называются топографическим кретинизмом.
Дело в конце концов кончилось тем, что добрый токиец, которому я снова продемонстрировал карточку отеля — к счастью, он не говорил по-английски, а я к этому времени так и не научился говорить по-японски,— молча взял меня под руку и привел в «родной» отель.
Ну а как же все-таки попадают в нужный дом? На этот вопрос могу дать совершенно точный ответ: вот так и попадают.
В смене ритмов — своеобразие жизни. И, может быть, нигде не видел я такого причудливого совмещения самых неожиданных ритмов, пластичности и синкопичности, как на улицах Токио. Где можно увидеть такого жонглирующего на велосипеде боя? В его ловкости и необходимость повседневности и в то же время театральное представление. А рядом плавный «перепляс» поклонов; женщина в кимоно, в национальном костюме, который нигде, кажется, не носят каждый день, а за спиной в какой-то карман или складку упрятан ребенок; мужчина в кимоно и в очках самой современной формы. Скрещение эпох, повседневности и театральности. Остановись и смотри и впитывай разнообразную и неповторимую природу человека. Не постигнув этих своеобразных ритмов — не узнаешь народа.
Наше время было заполнено до предела. Свободного почти не оставалось. Но в такой стране, как Япония, увидеть хотелось все же как можно больше. И поэтому, как удобно, что выставки и вернисажи располагаются здесь на верхних этажах больших универсальных магазинов.
Все те же милые Ефимовы повели нас смотреть искусство японской живописи, прекрасное, изящное искусство, тонкость письма которого всегда поражает.
