По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

традиционное японское гостеприимство. В такую лавку японец входит, как в дом, произнося фразу приветствия: «Гомэн насай» — «Извините, пожалуйста!», и слышит в ответ «Ирассян масэ!» — «Пожалуйста». После итого можно долго рассматривать товары, расспрашивать хозяина, для чего употребляется та или иная вещь и сколько она стоит, и всегда получишь вежливый ответ. Надо только, прежде чем взять что-либо в руки, извиниться и спросить разрешения хозяина. И даже если после всего этого вы ничего не купите, провожая вас, хозяин скажет: «Премного вам благодарен, прошу опять захаживать».

Кроме эскалаторов самым утомительным в больших магазинах были для меня улыбки девушек, стоящих в шапочках стюардесс у лифтов и бегущих лестниц. Каждому, подчеркиваю, каждому, ступившему на эскалатор или в лифт, она должна приветливо улыбнуться и, не разжимая скрещенных на животе маленьких рук в белых перчатках, отвесить японский и, значит, довольно низкий поклон.

Поклонам и приветствиям в этой древней стране придают большое значение. Прощаясь, японцы долго не расстаются, отвешивая друг другу множество поклонов, при которых руки скользят по коленям.

Кстати сказать, эти обычаи для артистов имеют профессиональный интерес. Все люди, независимо от рас и национальностей, испытывают одинаковые чувства — любовь, ревность, ненависть, чувство долга, материнскую радость. Но выражает эти чувства каждый народ по-своему, в зависимости от обычаев, традиций, просто привычек. Когда впервые я разговаривал с болгарином, то почувствовал какое-то беспокойство, словно что-то в его манерах не совпадало со словами, пока не осознал, что отрицание чего-либо сопровождается у него утвердительным кивком головы. А соглашаясь с моим мнением, он отрицательно, с нашей точки зрения, мотал головой в разные стороны. Так и здесь, в Японии, я с интересом наблюдал долгий обмен поклонами и улыбками, каждая улыбка сопровождалась все более глубоким поклоном.

Для туристов такие обычаи — экзотика, но для артистов в них много поучительного — вот, оказывается, сколькими способами можно выражать одни и те же чувства, одни и те же состояния.

Приятная вещь улыбка! На девичьем лице еще приятнее. Но служебная, обязательная — она опустошает. И, наверно, придя домой, так хочется не улыбаться, а позволить своим губам принять естественное, спокойное положение. Бедные девочки! Мне их жалко, может быть, особенно потому, что я так и не уловил смысла в их присутствии у эскалаторов.

Когда подходишь к прилавку, невольно вспоминается: «не стая воронов слеталась…» — три продавца летят на одного покупателя. Уступок в цене не ждите. Цены установлены твердо. Мы захотели купить себе покрывало на кровать — пусть простят мне такую подробность, но без них не узнаешь характерных мелочей и тонкостей стиля жизни. Я не представлял себе, что эта покупка окажется столь сложной. Какое количество предметов продемонстрировано! Мы пытались объяснить, что нам нужно, переводили это понятие на три языка, показывали руками, телом, рисовали на бумажке. Как, однако, мобилизуется человек, когда ему надо разъяснить свое желание или потребность! Наверно, никогда он не бывает более вдохновенным, чем в подобной задаче.

Возле нас собралась большая толпа продавцов, которые пытались вникнуть в сущность нашей затеи. Наконец, я вытащил носовой платок и расстелил его.

— А-а-а! — догадливо протянул один продавец и убежал, а через минуту победоносно выкладывал коробку за коробкой с носовыми платками.

— Нет,— мотнул я головой.

— А-а-а-а! — сказал другой — и появились полотенца, бесчисленное количество полотенец.

— Нет,— изобразил я тем же способом.

— А-а-а-а! — и появились скатерти, потом простыни, потом… но ни разу то, что было нужно. И хотя все это делалось с явным желанием помочь, я уже был в состоянии близости к аффекту и готов был стучать себя по лбу. Так мы ничего и не купили. Такие вещи случаются в каждой стране. Во Франции Владимир Васильевич Грибков, зайдя в ресторан, долго объяснял на пальцах и знаках, что ему нужна селедка. Но никто ничего не понимал, пока он не нарисовал на салфетке рыбку и не посыпал ее солью из солонки.

Самое трудное — это объяснить самое простое. Например, как сделать понятным, что вам нужна картошка? Вы показываете пальцами круглую форму — вам приносят яйцо. Вы рисуете в меру ваших способностей геометрическое изображение клубня и даже пытаетесь изобразить глазки, а вам, приняв во внимание масштаб рисунка, приносят ананас. И в таких ситуациях безошибочно действует единственный способ, с «указанием на предмет».

Мне кажется, что японцы недооценивают трудностей своего языка, им думается, что его легко изучить. Недавно я получил японский журнал, в котором был небольшой мой портретик — любезные друзья позаботились мне его прислать. Под портретом было что-то напечатано. Что? Не знаю. Но приславший — профессор Иодзаки, знающий русский язык,— наверно, совершенно убежден, что для меня, пробывшего в Японии месяц, японский язык и особенно его письменность пройденный этап.

Однако вернемся на солнечный свет Гинзы. Проходя по ней в деловые часы, я заметил, что ни у одного японца нет в руках портфеля. Деловые бумаги завертывают здесь в шелковые носовые платки всех цветов. Документы носят так, как богомольные старушки носят у нас святить куличи. Несколько другая конфигурация свертка, но принцип тот же. Думаю, что это не только традиция и привычка, но и тонкое чувство стиля японцев. Портфель или папка совсем не годились бы к национальному костюму — кимоно, широкому поясу, особой обуви и похожим на варежки носкам,— в котором японцы ходят еще довольно часто.

Как во всех больших капиталистических городах, в Токио есть такая безрадостная, унылая профессия: медленной походкой, чтобы прохожие успели прочитать, движутся люди, вмонтированные в рекламы. Они рекламируют все — я видел (главное, понял) рекламу обувного магазина «Вашингтон», расположенного на той же Гинзе и в ее боковых ответвлениях.

Обувь, посуда, одежда — куда ни шло. Но вот улыбчивая девушка, изображенная на рекламе, словно забыв девичью скромность, предлагает средства, гарантирующие от материнства. Я допускаю, что такая реклама может существовать, но почему ее должна осуществлять девчата? По многим признакам я почувствовал, что граница между дозволенным и недозволенным, между моральным и антиморальным как-то очень зыбка здесь.

Вот вертится барабан с яркими журналами — медленно, так, чтобы желающие могли вынуть один или другой экземпляр и просмотреть. Обложки так красочны, что неудержимо притягивают. Но это ядовитые краски — журналы сплошь начинены порнографией. В них девушки ню всех параметров, ракурсов и цветов. Между прочим, указаны и их адреса.

В белой форме американский матрос с приятелем рассматривал журнал не без реплик и смакования. Замечал я эти журналы и в руках