По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
Любезная чета Ефимовых приглашает нас в свою машину. И вот мы вкатываемся или, лучше сказать, втискиваемся в донельзя освещенную Гинзу…
Теперь, когда уже прошло несколько лет после моего знакомства с Гинзой, вспоминая свои впечатления, я рад, что добывал в ее особой атмосфере. И вот почему.
На сцене приходится переживать самые разнообразные ошеломления. Может быть, в жизни такие состояния испытываешь не часто, и у творческого аппарата артиста нет достаточной тренировки. Тогда-то и появляется неестественность и наигрыш. Поэтому артисты, я знаю это по себе, всегда с большой жадностью впитывают, накапливают, стараются удержать в себе ощущение от подобных встрясок, испытанных в жизни. Трудность здесь еще и в том, что состояния эти бывают разного характера, колорита, интенсивности, тембра, даже калибра — у них большой диапазон. Существует множество слов, фиксирующих эти оттенки. Любое из этих слов может служить ремаркой. Вот хотя бы некоторые: быть пораженным, ошарашенным, ослепленным, огорошенным, оглушенным; ошалеть, одуреть, очуметь, обезуметь, ополоуметь, обалдеть; и более развернутые: приходить в изумление, диву даться, сделать большие глаза (современный вариант: «сделать квадратные глаза»), руками развести и т. д. и т. п. Но самым главным и весомым, самым серьезным и значительным в этом списке является слово или выражение, определяющее такое впечатление, которое заражает артиста ощущением грандиозности жизни и многие годы может служить фоном его мыслей, восприятий, решений, являться мерилом различных жизненных событий — быть потрясенным.
Лично я такой заряд на многие десятилетня получил от знакомства с Днепрогэсом. «Величие человека» — так бы определил я свое тогдашнее впечатление. Оно было так сильно, что воспоминание о нем не стерли, не сделали менее волнующим и более поздние удивления от грандиозных послевоенных электростанции. К такого рода потрясениям я мог бы отнести и впечатления от знакомства с разработками полезных ископаемых в Качканаре, которые мне довелось увидеть несколько лет назад, когда я с театром ездил в Свердловск.
Мощные экскаваторы и не менее мощные «мазы» на моих глазах переделывали землю, как бы одушевляли ее, вдохновляли отдавать свои сокровища. Набор душевных впечатлений — это тот материал, который, пролежав несколько лет в «сундучке», станет или кирпичом фундамента, или скрепляющим раствором, но однажды поможет почувствовать то, что важно для правдивого изображения человека на сцене в минуту подъема его чувств.
О Гинзе я вспоминаю и тогда, когда размышляю о воздействии на зрителя цветовой гаммой, ритмом цветов, ощущений, о воздействии спектакля гармонией и дисгармонией цвета, о воздействии света на физическое состояние человека. Стоит, допустим, среди мрака какой-то затемненной сцены дать выносным фонарем, рампой, софитом голубую или розовую подсветку, как настроение зрителя перестраивается на мажорный лад.
Я видел ослепительный калейдоскоп реклам Бродвея, Пятого авеню, Эмпайр стейтс билдинг в Нью-Йорке, меня поражали Оксфорд-стрит и Пикадилли в Лондоне, Елисейские поля, Монмартр и бульвары Парижа, Киртнер-штрассе Вены, парки и площади всех европейских столиц и крупнейших городов. Но Гинза!.. Как это говорится в анекдоте при виде жирафа? «Не может быть!»
И все же попробую показать ее, так сказать, в вечерней «декорации». В Токио, по данным токийского муниципалитета, в 1968 году было одиннадцать миллионов триста пятьдесят три тысячи семьсот двадцать четыре человека. И как только я оказался в районе Гинзы, сразу понял: в это можно поверить и без справочников. Больше того, мне даже показалось, что именно в этот вечер все эти одиннадцать миллионов высыпали на улицу, одиннадцать миллионов похожих, для неопытного глаза, друг на друга людей в белых рубашках и черных брюках движутся сплошной стеной и не дают вам пересчитать себя по одному. Но остроты — прочь. Все грандиозное внушает уважение.
Попав в гущу движения, мы не быстро и с осторожностью пробивались, а иногда и вырывались вперед.
Я, кажется, собирался рассказать о Гинзе. Но мое обещание было легкомысленно: я видел ее сверкание издалека и был уверен, что эта задача окажется мне по силам. Но внедрившись в нее, я был оглушен, ошарашен, ошеломлен и т. д. Я не успевал вертеть головой и глазами, чтобы увидеть, запомнить, понять и осознать все, что происходило передо мной. Свет, цвет и движение или, лучше сказать, движение света и цвета — вот что сразу же и прежде всего нокаутирует новичка.
Вверху над вами все цвета и оттенки неонового, аргонового, ксенонового и криптонового свечения мгновенно выстраиваются в замысловатые красочные переплетения, рисунки, орнаменты, иероглифы (для непосвященных это тоже узоры), все это складывается из точек, черточек, кружочков, звездочек, квадратиков, шариков и всех известных геометрии линий и объемов — и тут же рассыпается на мириады искр, исчезает, чтобы через секунду возникнуть снова, и снова исчезнуть, и снова возникнуть, и так до бесконечности. Это сверху. А снизу прямо на вас летят по восьми в ряд белые подфарники или сразу в восемь рядов загораются стоп-сигналы, нигде по международным стандартам не меняющие своего красного цвета. С боков, со стороны магазинов и витрин, у вас вертятся, строятся, ломаются и плывут узоры иероглифов красного, зеленого, малинового, голубого цветов или черного на серебре и золоте. Одним словом, через несколько мгновений вы начинаете себя чувствовать плывущим в причудливом океане, который вздрагивает, трепещет и искрится каждой своей каплей, каждой молекулой, атомом. Когда же мы, чтобы немного размяться, выходим из машины, к калейдоскопу цвета прибавляется какофония устной рекламы. Ходячие человеко-рекламы несут то плакаты, то какие-то размалеванные ленты на палках и громко выкрикивают какие-то слова. Нет, честное слово, если бы я даже понимал по-японски и умел читать иероглифы, сегодня я, наверно, все равно ничего бы не понял. Я, конечно, не смею советовать специалистам, но, может быть, нужна еще одна реклама для ориентации в этом бушующем океане реклам?
…Ваш глаз не успел еще привыкнуть к горизонтальным, как уже бегут вертикальные или косые полосы, или спиралевидные вокруг светящегося бирюзой земного шара. Вам кажется, что вы сейчас подладитесь к ритму этих зеленых сверкающих змей, плавно струящихся на черном фоне, и поймете, куда они вас заманивают, что обещают. Но они вдруг меняют ритм и устремляются в небо скачками и припрыжками, а потом и вовсе исчезают. А в сверкающем море огней образуется черная бездонная дыра, от которой вы не можете оторвать глаз, ожидая появления плавных, извивающихся зеленых слов. Действительно, как неожиданно и помимо моей воли свет и его ритм руководят моим настроением.
От этого напряжения изнемогаешь, но не можешь заставить свои глаза не перебегать от
