По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
Спектакль, как известно, начинается толкучкой у Иверских ворот, где в голодные годы торговали, кто чем мог. В этой сцене остро, почти гротесково, но с предельным реализмом даны портреты людей давно ушедших времен. Времена ушли, но кто-то из сидящих в зале мог бы узнать себя. И уж, во всяком случае, эта сцена не может не вызвать личного интереса у людей, которые помнят те годы, когда они испугались их и бежали от этих голодных и холодных дней.
За кулисами тоже напряжение доходит до пределов возможного: скоро на сцене должен появиться Ленин. Мы стоим у радиоприемников, которые передают все, что происходит на сцене и в зрительном зале. Мы ни на секунду не забываем обещания уолл-стритовской газеты и понимаем, что в зале немало таких, которые могут бросить бомбу не только для скандала и провокаций, но из своей озверелой ненависти ко всему русскому, советскому. Мы опасаемся осквернения дорогого для нас образа вождя провокационными возгласами. Но мы ко всему готовы. Учли даже искусственно создаваемое безучастие.
Приближается напряженный миг — последние реплики, и на сцене появляется Ленин. Как я сочувствую сейчас Борису Смирнову, понимаю, как трудно ему сохранить творческое состояние и остаться в образе: чувство ответственности и просто человеческая тревога в этой сложной обстановке может перекрыть все.
Но вот он произносит первые слова, и в зрительном зале вспыхивают аплодисменты. Как бы мне хотелось быть сейчас в зрительном зале, чтобы понять природу этих аплодисментов: почему американцы аплодируют Ленину, именно Ленину, а не артисту за его мастерство? Ведь роль только начинается, он еще не действовал, его мысль еще не развернулась в полную мощь. И что они должны чувствовать после аплодисментов? Жаль, что я не могу сегодня быть в зрительном зале! Но должен же кто-то починить куранты!
Идейная и сюжетная сторона пьесы постепенно разворачивается, и зритель втягивается в мир мыслей и чувств Ленина.
Первая встреча Забелина с вождем революции. Забелин приходит враждебный, непримиримый. Но постепенно под влиянием логики мысли, под влиянием сердечности и горячей убежденности Ленина в успехе грандиозного дела растапливается враждебность Забелина, а вместе с ним и сочувствующих ему в зале — тех, кто, может быть, думает сейчас о своей торопливо свершенной ошибке, которая навсегда разлучила их с родиной.
В антракте перед последним актом в костюме пожарных появились некие граждане. Они сразу же застыли в таких позах, что стало ясно: они намерены бороться не с обыкновенным огнем. Очевидно, обещанная бомба насторожила внимание администрации. В антракте же пришли еще и представители чего-то или кого-то и попросили сделать звучание «Интернационала» в финале не столь громким, как они слышали на репетиции. Представителям было передано, что любое «звучание» в спектакле устанавливается из соображений художественного порядка и изменено быть не может. Не имея противоборствующих аргументов или не решаясь высказать их, «представители» удалились.
И вот, в последнем действии, после сообщения, что куранты пущены, Владимир Ильич говорит друзьям: «Вы слышите? Играют. Это великое дело, товарищи». Слова эти должны прозвучать на фоне возникающей в курантах мелодии «Интернационала». Смирнов уже приготовился произнести их, но куранты молчат… Каждая секунда возникшей на сцене неожиданной паузы кажется годом. Мы все похолодели от страха, и у всех остановилось сердце.
И когда раздался первый звук боя часов — словно вернулись с того света.
Оказалось, что шнур динамика был вынут из электрической колодки. Быстрым, просто молниеносным движением заметивший это воткнул вытащенный злой рукой штепсель. Раздались первые звуки «Интернационала», переходящие постепенно в мощное звучание оркестра, а на их фоне — слова Ленина: «И когда сбудется все, о чем мы мечтаем и спорим, они (куранты.— Б. П.) будут отсчитывать новое время. И то время явит миру новые мечтания и новые дерзания».
Эти слова всегда подхватываются мощными, я бы сказал, бурлящими аплодисментами. А как здесь? Откликнется ли этот трехсполовинойтысячный зал? С каким нетерпением и напряжением ждем мы его реакции! Но передаются, передаются чувства актеров зрителю! Казалось, от грома аплодисментов зал просто обрушится.
Начались наши выходы. При втором появлении весь зал встал.
За кулисы к нам пришли сотрудники посольства во главе с послом А. Ф. Добрыниным. Пожимая руки и поздравляя нас с успехом, они сказали, что этот спектакль с полным правом можно считать весьма серьезным общественно-политическим актом. Может быть, многие идею и не примут, но эмоция останется. Мы были взволнованы и горды.
Такова была реакция зрителей на наш спектакль , а общий итог впечатлений выразила пресса.
Уолтер Керр («Нью-Йорк геральд трибюн»): Вы должны ради себя, ради того, чтобы понять — посмотреть искусство Художественного театра. Игра труппы — вершина актерского мастерства в ансамбле, и трудно выделить кого-либо из актеров, так как достижения каждого являются достижением всего ансамбля… «Кремлевские куранты» — самая солнечная и самая светлая пропагандистская пьеса».
Норман Надел в «Нью-Йорк уорлд телеграм энд сан», озаглавивший свою статью «Советская пьеса в высокохудожественной постановке», писал; «Я никогда особенно подробно не изучал жизнь Ленина, и до вчерашнего вечера я и не подозревал, что он был таким обаятельным человеком. обладающим тонким чувством юмора...»
Надо сказать, что такие черты в образе Ленина, как чувство юмора, человечность, умение понять собеседника отмечались во всех рецензиях.
Известный нам уже Ричард Уотс-младший, выступающий в газете «Нью-Йорк пост» назвал свою статью «Москва во времена Ленина». «Самым поразительным было то, что главный образ пьесы — Ленин. Безусловно образ великого революционера сделал крайне привлекательным. Суть в том, что Ленин действительно показан как человек. Причем автор нигде не впадает в сентенциозность. (Наверно, он хотел сказать, что образ свободен от дидактики.— Б. П.) Как и полагается, он добр к детям и старикам, терпим по отношению к охваченным смятением специалистам царского режима. Образ, созданный прекрасным артистом Б. Смирновым, образ по-настоящему доброго человека, с развитым чувством юмора. Он выглядит необычайно убедительно. Зритель увидел яркую картину шумной Москвы, оправляющейся после одного из тех дней, что потрясли мир, а также целый ряд обаятельных, добросердечных и веселых русских мужчин, женщин и детей, в том числе в высшей степени человечного Ленина. Эта пьеса дает благоприятную возможность для труппы показать свою жизнерадостность».
Об этом спектакле писали многие, если не все газеты Америки. А «Нью-Йорк таймс»
