По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
«Мы сочтем для себя честью, если актеры Художественного театра посетят театр «Актерская студия». Мы пришлем график нашей работы завтра. Приветствуем еще раз. Ли Страсберг». Ли Страсберг — один из известных последователей Станиславского, пропагандист его метода в американских театрах.
«Получила подтверждение моего приглашения. Жду артистов труппы во вторник, 16 февраля, после спектакля, у себя, где они встретятся с актерами театра и кино Нью-йорка». А это телеграмма от знаменитой драматической актрисы, «звезды» Бродвея Шелли Уинтерс.
До самых последних дней наших гастролей приходили подобные послания. И перед самым отъездом нам вручили следующее «Привет артистам великого Московского художественного театра. Как сказал Станиславский в 1924 году, «уезжая от вас, мы хотим верить, что судьба еще сведет нас вместе и мы будем работать рука об руку во имя величия и прогресса этого высшего искусства, которое понятно каждому человеку, которое не знает границ и преград, искусства интернационального...» Мир через искусство. Лучшие пожелания. Марджери Баркентин. Нью-Йорк».
Не обозначено, кто же эта Марджери Баркентин. А может быть это и неважно? Человек ли она искусства, просто ли почитательница театра, допого то, что в этих словах — искренность дружеских чувств.
«Спасибо за красоту и вдохновение, которое вы принесли с собой и оставили нам. Прощайте» — такие слова послал нам на прощание известный американский актер Морис Карновский.
И еще одно, может быть, самое дорогое приветствие:
«Ричард Морфорд только что позвонил нам и с большой радостью сообщил об успехе, с которым прошел прием, устроенный Национальным Советом для труппы МХАТ. Поэтому я незамедлительно пишу Вам как председатель Совета, чтобы передать, насколько приятны нам все теплые чувства, которые проявили вчера члены Вашей труппы, и от меня лично сказать Вам, что я был глубоко тронут, узнав о том, как много дружественных слов было высказано в мой адрес Вами и Вашими коллегами.
Кроме того, я хочу выразить наши глубокие сожаления в том, что состояние моего здоровья не позволило мне присутствовать на вчерашнем приеме и приехать в Нью-Йорк во время Вашего пребывания там.
Дружественные отношения к нам советских людей, которое Вы так полно выразили, настолько взаимно, что Ваша страна становится для нас второй Родиной, а ее люди — нашими самыми дорогими друзьями на Земле.
Я надеюсь, что в немногих словах, которые я написал, Вы сможете почувствовать всю теплоту наших чувств, которые мы хотим передать Вам.
Пусть Ваш приезд в Америку, благодаря которому Вы, без сомнения, обретете многие тысячи друзей, будет способствовать улучшению и укреплению взаимопонимания и дружбы между нашими народами, которые так бесконечно много значат для установления и сохранения прочного мира во всем мире.
С совершенным почтением Рокуэлл Кент».
Я прохожу мимо кулисного входа… Уже стоят ящики со штампом чайки, словом «МХАТ», приказаниями: «Не бросать!», «Не кантовать!» — и прочими рекомендациями в обращении с предметами искусства. Скоро опустят вас, дорогие, в трюм и поплывете вы домой, в Москву.
Наши рабочие уже укладывают оформление отыгранных спектаклей. И среди тюков я замечаю незнакомого человека, наблюдающего за процессом упаковки. Я было подумал, что сейчас он начнет давать советы, что и как укладывать — есть такие любители. Они часами могут стоять у застрявшей машины или у лопнувшей шины с видом специалиста, без которого колесо просто не имеет права накачаться. Но этот был иной. Сложенные портьеры, предметы мебели, реквизита он провожал тоскливыми глазами. И было нетрудно прочитать, что написано на его лице. Казалось, что каждый предмет, упрятанный в ящик, отрывал кусок его души. Вдруг он произнес, ни к кому не обращаясь:
— Улетает наша чайка.
Последний раз вхожу в отель, и портье последний раз передает мне новые пакеты и письма. В них приветствия и благодарность от Американской академии драматического искусства, из «Русского голоса»…
Однако под конец не обошлось без чайной ложечки дегтя. В одной из газет в этот день было опубликовано следующее: «Журналистка Дороти Киллэгэн, сотрудница газетного синдиката Херста, сообщает, что, по полученным ею сведениям, некоторые артисты гастролирующей здесь труппы Художественного театра будто бы решили не возвращаться на родину. Откуда ей это стало известно, Киллэгэн не указывает, и мы оставляем это сообщение на ее совести». Поторопилась дамочка, мы все вернулись на родину в полном составе.
Провожающие стояли шпалерами у здания гостиницы, когда мы направлялись на аэродром. А в вестибюле, как на палубе,— люди обнимаются, целуются. То же и на аэродроме, куда приехали самые близкие друзья. И тут, конечно, вечно деятельный и кипучий Борис Шаляпин, который требует срочного ухода к буфетной стойке:
— Ребятки, ребятки, посошок на дорогу, без этого лететь нельзя.
Посошок выпит, и вот мы на борту пакистанского авиалайнера, который перенесет нас через снежный Ньюфаундленд, через Атлантический океан, Исландию, в Хельсинки, вернув по дороге утерянную часть суток.
Итак, я закрываю свою Америку. Америку, обогатившую меня впечатлениями, давшую пищу для размышлений о судьбах людей, мировоззрений, укладов, о том, что сближает и отторгает людей друг от друга. Я видел глаза зрителей и уезжаю отсюда с убеждением, что еще буду свидетелем единения и дружбы русского и американского народов.
ЯПОНИЯ
Мы в неспокойном, встревоженном состоянии, как перед новым экзаменом. Да так оно и есть!
Как совсем недавно было хорошо: кончился сезон, и мы увидели настоящее небо над головой и настоящие, а не бутафорские листья на деревьях. Но когда первые блаженные дни отпуска прошли, я почувствовал, что внутри зарождается тревога. Ее навеяли не тучи, которые с такой решительностью и постоянством заволакивали небо и даже не беспрерывный многодневный дождь — хотя это тоже, конечно, настроения не улучшает,— но мысли о предстоящем ответственном сезоне, сезоне семидесятилетия нашего театра. Свой юбилейный сезон мы открываем в Японии.
Вопреки серому небу, я стараюсь быть оптимистом. И поэтому тревога моя рождена не опасениями, а чувством ответственности перед этим серьезным экзаменом. Ведь мы едем не просто показывать спектакли, но еще раз утвердить принципы, на которых создали наш театр Станиславский и Немирович-Данченко. Показать, что продолжается борьба, объявленная ими, борьба со штампами, убивающими живую душу искусства, с «простотцой» — суррогатом правды, сентиментальностью — подделкой под чувство.
Вряд ли кто станет отрицать роль Художественного театра в развитии мирового
