По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
«Умирающая птица» и «Сомнамбула» — это две картины Вильяма Бациоте. На черно-сером фоне нечто белое, похожее на утку, а на другом полотне — три кружочка, как бы полузакрытые шторками. Но что умирающая птица, а что сомнамбула — без подписи понять никто не сможет. По здравому смыслу то, что похоже на утку, должно быть умирающей птицей, но по здравому же смыслу почему три кружочка за шторками — сомнамбула? Впрочем, здравый смысл, как известно, к этим вещам не применим. И «утка» может оказаться сомнамбулой, существенно это дела не меняет. Свобода творчества и свобода восприятия.
Старый художник Густав Клаймт представлен здесь даже в развитии. У него есть прекрасный женский портрет, есть рисунки, похожие на Гроса («Танцовщица», «Беби»). А вот картины, которые напоминают Сарьяна. Он очень разнообразен. Хорошо бы, чтобы такие художники время от времени писали настоящие картины, дабы мы не забывали, что они — художники, и не подумали, что они разучились рисовать.
Я обратил внимание на то, что большинство представленных здесь авторов принадлежит к одному поколению. Например, Бациоте родился в 1912 году, Эгон Шиле прожил до 1918 года. И на их картинах видно, как постепенно приходят они к абстракции. Историк живописи, возможно найдет здесь начала кубизма, футуризма и других модернистских течений. А просто неискушенный глаз воспримет это как исчезновение художника. Постепенно на полотне исчезают живые приметы жизни и остается только тренировка в сочетании цветов и линий. Может быть, это и нужно ему самому для практики. Но ведь это просто упражнения, и они ничего не выражают.
Незаметно для себя я убыстряю шаги, перестаю употреблять усилия что-либо понять — для такой живописи я зритель безнадежный.
Говорят, что экспозиция здесь часто меняется. Жаль, что я пришел «не вовремя». Я бы с большим удовольствием посмотрел в этих идеальных условиях близкую мне живопись. А пока здание произвело на меня гораздо большее впечатление, чем его «начинка».
Посмотреть «Коллекцию Фрикка» мы пошли с моим товарищем Василием Марковым, но, наверно, подоспели не ко времени — долго стояли в ожидании открытия. Мы начали было жалеть о раннем приходе, когда неожиданно возле музея собралась большая группа студентов, вернее, студенток. Среди них были испанки, француженки, англичанки, но все говорили по-французски. Как-то незаметно они втянули нас в разговор. Узнав, что мы из Художественного театра, они тотчас же развернули свои записные книжки, тетрадки, блокноты и приспособили нас к делу: конечно, автографы. Но не просто росчерк, каждой надо было по их просьбе написать, что мы встретились на пороге музея, рядом с шедеврами. Потому что, объяснили они нам, Художественный театр они тоже считают шедевром.
«Коллекция Фрикка» — частная коллекция. Она существует на средства, завещанные весьма богатым меценатом, который на долгие годы вперед определил суммы на содержание самого музея, хранение картин. По этому завещанию посещение музея бесплатное.
Мы прошли по анфиладе комнат, которые не выглядели музейными. И какая изумительная находка! Торжественную тишину общения с Веласкесом, Ван Дейком, Гойей, Рембрандтом подчеркивает не столько слышимая, сколько едва угадываемая музыка старых композиторов, соответствующая стилю эпохи. Как тонок и чуток должен был быть человек, придумавший такое.
Дольше всего я задержался у портретов и жанровых картин — самых близких для меня видов живописи. Я могу подолгу разглядывать только руки Ван Дейка на его автопортрете или морщины старух Рембрандта. На вандейковской картине «Лорд Дерби с семьей» я стараюсь угадать черты сходства в лицах младших и старших — то что несомненно уловил и старался передать художник. А сравнивая «Донну Марию» Гойи с «Графиней Дарю» Жака-Луи Давида, мне интересно понять, как в эпохах менялось представление и способы изображения вечно женственного.
С мыслью извлечь для себя профессиональную практическую пользу я вхожу в каждый музей. Жизненность поз, пойманный и переданный художником взгляд, позиция рук, соотношение людей и предметов — все это оказывает громадную помощь в работе актера при поисках образа. Картины для меня документы эпохи.
Нью-Йорк познается не так просто. И напрасно я позволил себе бросить ему упрек в провинциализме. Просто я его не знал. Никогда не надо торопиться с выводами, особенно по первым впечатлениям.
Наши товарищи, работающие в ООН, предложили мне посмотреть город и отдаленные от центра районы.
— Хотите в район Боури? — спросил меня мой собеседник.
— Да, с огромным удовольствием! — почти закричал я, много наслышанный об этом месте.
— Туда нетрудно пробраться. И мы зацепим даже кусок Пуэрториканского района.
Быстро миновали центральные улицы, проехали мимо женской тюрьмы, где в заточении долго просидела одна из крупных деятельниц коммунистического движения Америки, Элизабет Герли Флин (она умерла сравнительно недавно), проехали Китайский город.
Может быть, из-за быстроты осмотра экзотика показалась нам более экзотичной, чем на самом деле.
Наконец, въезжаем в район Боури. Это нечто вроде бывшего нашего Хитрова рынка. Сам я помню этот рынок очень туманно. Но описания Гиляровского, рассказы старших мхатовцев, совершавших туда, как известно, «творческие командировки», атмосфера нашего спектакля «На дне» — из всего этого у меня сложилось довольно полное и даже яркое представление о подобных местах.
Район Боури — место пребывания отпетых пьяниц, заблудших полулюдей, грязных, оборванных, раздетых. Рыхлый грязный снег, нечищеные улицы и серое небо еще больше усиливали мрачное, гнетущее впечатление.
Едва мы въехали на улицы Боури, навстречу, прямо в лоб нашей машине, устремился человек с жалкой улыбкой, подававший сигнал, что ничего плохого в его мыслях нет. Подойдя совсем близко, он заставил нас остановиться.
С той же извиняющей улыбкой он, в этот промозглый день февраля, резким движением снял с себя рубаху и начал протирать стекла нашей машины. У меня заколотилось сердце от этой душераздирающей услуги. Мой сосед успокоил меня:
— Это в порядке вещей. Надо дать ему пятьдесят центов, и он будет вполне удовлетворен.
На эти пятьдесят центов, которые я вынул из кармана, как коршуны, со всех сторон налетели его собутыльники в расчете, что из общей чарки им перепадет несколько капель.
Мне рассказывали, что в Америке много душеспасительных обществ, которые проповедями, воскресными чтениями пытаются наставить «заблудших» на трезвый путь. Но это не помогает. И было бы смешно, если бы помогало. Пробуют отправлять пьяниц на работы. Но через некоторое время они возвращаются к себе, в логово, подобное Боури. Здесь уже нет расового различия, белые и черные — вместе.
В
