Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Михаил Иванович Крутихин
13 января 1979 года
Суббота — начало рабочей и учебной недели после мусульманского выходного дня. С утра по решению властей должны были открыться высшие учебные заведения. Военным подразделениям был отдан приказ не вмешиваться, и иранская интеллигенция воспользовалась этим шансом на проведение большой манифестации.
Ни о какой учебе речи не было. По городу пошли колонны учащейся молодежи и преподавателей. Впервые я услышал в них песни, рожденные революцией. Почти каждая колонна пела свое. Двигаясь вдоль рядов, я успеваю уловить отдельные строчки:
«С иранским шахом говорить о свободе — ошибка…»
«Вы убили молодых патриотов, тысячи оделись в саваны…»
«Громкими голосами мы кричим “Смерть шаху!” — поднимайтесь на правое дело борьбы с безбожником-шахом…»
Над головами демонстрантов — портреты героев антишахского движения разных лет: Хомейни, Мосаддыка, Гольсорхи, Фатеми. Молодые, разгоряченные лица. На лужайке кампуса Тегеранского университета собирается 400-тысячный митинг. Выступают Санджаби и любимец тегеранского простонародья аятолла Талегани. Они приветствуют «победу» над военными властями, которые были вынуждены пообещать вузам восстановление автономии.
Автономия автономией, но на улицах — усиленные патрули. На крыше Политехнического института — тот же солдат в каске с пулеметом. Из дальних районов столицы сообщают о стрельбе и стычках. Демонстрации и митинги проходят во всех университетских городах.
Пока интеллигенция праздновала успех, Бахтияр направился в верхнюю палату парламента — сенат и представил свою программу там. На манифестацию в университете внимания он не обратил. Воспитанная в западном духе и выступающая за демократию европейского образца просвещенная прослойка общества не кажется ему противником. Он сам почти всю жизнь отстаивал идеалы такой свободы. Бахтияра куда больше тревожит вопрос, какой путь выберет «улица», то есть те слои, которые пойдут либо за радикальным духовенством, либо за левыми силами, исповедующими коммунистическую идеологию.
Беспокойство премьера отражается в его многочисленных выступлениях. В попытке привлечь к новому правительству симпатии Запада и иранской реакции он стал упрекать даже Хомейни в том, что тот во Франции якобы «окружен марксистами». Но видно, что иранская и западная пресса не слишком верит разглагольствованиям Бахтияра о концентрации советских войск на иранской границе, о потоке контрабандного советского оружия для иранских коммунистов.
Что до окружения Хомейни, то оно прилагает массу усилий, чтобы снять с себя обвинения в принадлежности к коммунистам. Объявлено, что аятолла отклонил предложения Организации освобождения Палестины во главе с Ясиром Арафатом о помощи в вооруженном свержении шахского режима. Хомейнисты всегда без восторга относились к тому, что палестинские организации приняли в прошлом самое активное участие в подготовке иранских левых организаций моджахедов и федаинов, которым были далеки идеалы установления в Иране власти духовенства: они требовали социалистических преобразований.
Старейший отряд левого движения — Народная партия Ирана (Туде) — в этот день опубликовала воззвание. Ее руководители из эмиграции заявили о необходимости начать вооруженную борьбу против шахского режима, создания единого фронта антимонархических и антиимпериалистических сил, а также отмены «грабительских» договоров Ирана с западными нефтяными компаниями. Судя по содержанию, воззвание было написано под диктовку Международного отдела ЦК КПСС, который финансировал и направлял Туде.
В советском руководстве, которое спонсировало партию Туде, а позже и Организацию партизан федаинов иранского народа, не было адекватного понимания иранских событий.
Партийная верхушка, которая принимала политические решения, исходила из оценок ситуации в Иране, которые поставляли из Международного отдела ЦК КПСС. За Иран и его арабских соседей в отделе отвечали заместители заведующего отделом Ростислав Ульяновский и Карен Брутенц. Умелые придворные, они загоняли оценки в привычные идеологические рамки через лозунги, понятные членам политбюро: «антиимпериализм», «некапиталистический путь развития», «национально-освободительные движения» и т.п.
Сквозь это «сито» до политбюро не могли пробиться реалистические оценки событий, хотя приток оперативной правдивой информации в Международный отдел не прекращался, как не прекращались и дельные рекомендации объективных аналитиков.
Вот и появлялись в выступлениях Брежнева такие оценки антишахского движения, как «демократическое», а Хомейни становился носителем прогресса и «антиимпериалистом». Отсюда проистекали и хаотические, не имеющие ничего общего с реальным положением дел инструкции, которые из Москвы получали иранские левые организации.
Подробнее о судьбе иранских коммунистов я попытался рассказать в книге «Игра в революцию. Иранские агенты Кремля», вышедшей в издательстве Freedom Letters в 2024 году.
В Тегеране появилась газета «Навид» («Благая весть»), издаваемая молодыми кадрами сторонников Туде. Контрабандой в страну завозится газета Туде «Мардом» («Народ»). Старая и много раз разбитая партия явно пытается возродиться в новой обстановке, к созданию которой она не имела никакого отношения.
Крепнут и другие левые организации самого разного толка, привлекающие молодежь радикальными революционными лозунгами. Коммунистическое движение Ирана представляет собой что-то вроде лоскутного одеяла из десятков партий и групп. Единства среди них нет, как нет и опыта политической деятельности. В избытке только лозунги.
14 января 1979 года
Воодушевленные успехом университетской манифестации, тегеранцы с утра вновь хлынули на улицы. Сплоченного шествия не получилось, но лейтмотивом стало братание с солдатами. Если всего несколько дней тому назад из толпы кричали солдатам: «Военный, военный! Ты убил моего брата!», — то теперь, вслед за призывом Хомейни общаться с военнослужащими побратски, их стали засыпать цветами.
Впечатление это произвело такое, что иностранные журналисты стали срочно заполнять в своих репортажах «белые пятна» информации о настроениях вооруженных сил и рассуждать о скором переходе армии в ряды восставших. Однако до этого было далеко, хотя солдаты кое-где стали поднимать перед фотокамерами портреты Хомейни.
Хомейни же опять столкнулся на политической арене с Бахтияром. Премьер заявил: «Тяжеловат я для того, чтобы меня можно было вымести метлой!» А аятолла ему из Франции: «Регентский совет незаконен, и через несколько дней мы организуем свое правительство». Хомейни наконец осудил — пусть и не слишком крепко — Бахтияра за соглашательство и провозгласил сформирование Совета исламской революции.
Этот совет, который в советской печати называли также Исламским революционным советом, станет главным руководящим органом Ирана вплоть до выборов первого постмонархического парламента. В него вначале вошли известные шиитские богословы и проповедники, такие как Мохаммад ХосейниБехешти (главный связной Хомейни в Тегеране), Мортеза Мотаххари, Али Акбар Хашеми Рафсанджани, Мохаммад Джавад Бахонар, Мир-Хосейн Мусави и Абдолкарим Мусави-Ардебили.
Это ядро сторонников Хомейни вскоре разрослось. В состав совета они пригласили Мехди Базаргана, аятоллу Махмуда АлаиТалегани, аятоллу Али Хосейни-Хаменеи, аятоллу Мохаммада-Резу Махдави-Кани, а также «гражданских»: Абольхасана Банисадра, Ядоллу Сахаби, Ахмада Джавади, Али Акбара Моинфара и Садека Готбзаде. Именно Совет предложил кандидатуру Базаргана на пост будущего премьер-министра, и Хомейни согласился с этим предложением.
Объединяло
