«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957 - Коллектив авторов
В известную Вам Лигу[2] я решил не входить. Наш эн-эсовский комитет[3] поставил правильное условие: в Лигу не должны входить лица, прежде сотрудничавшие с немцами или выражавшие им сочувствие. Как будто никто из новых эмигрантов, принимавших участие в наших заседаниях, с немцами не работал и сочувствия им не выражал; но я почти не сомневаюсь, что для них это условие неприемлемо, как, к сожалению, и для некоторых старых эмигрантов нашего лагеря. Я поговорил с Борисом Ивановичем, и мы – дружелюбно – решили, что я в Лигу не войду, – я нисколько не настаивал на том, чтобы все это оглашалось на ближайшем заседании: я просто не явлюсь, и дело с концом. Вы, вероятно, знаете, что у меньшевиков произошел раскол: Николаевский, Далин и Денике выходят из Заграничной делегации и из «Социалистического вестника» и даже, кажется, выходят с письмом в редакцию[4]. Всё из‑за власовцев! По крайней мере, о других причинах мне неизвестно.
Все это немного мне напоминает тот раскол, настоящий. По существу, патриарх Никон[5] относился к грекам так же, как Аввакум[6] или Павел Коломенский[7]. Я склонен думать, что он наедине до конца своих дней крестился двуперстным сложением. Но Никону нужны были «народные массы» южной России, подпавшие под влияние греческой ереси. Борису Ивановичу тоже нужны народные массы, оказавшиеся в Германии, – ему его 33 меньшевика за тридцать лет смертельно надоели. Для народных масс можно проглотить сугубую аллилую[8], – писания власовцев. Сам же он до конца дней креститься будет по Марксу (чтобы не сказать по Абрамовичу). Боюсь только, что и кончится это для него, [так же] как для Никона[9]. Он [так же] недолго будет у власовцев содружебником, и крепкостоятельным пастырем, и собин<н>ым другом, как Никон им не очень долго был у Алексея Михайловича[10], греков и Одоевских[11]. Кажется, это Стрешнев[12] под конец жизни называл бывшего вождя «жидовином из колена Данова»[13] (простите невольный каламбур)[14], – как бы это не случилось и с Борисом Ивановичем. По исторической же аналогии Рафаил Абрамович и его 33 меньшевика должны бы теперь сжечь себя в срубе на 85 Стрит[15]. Мои симпатии на их стороне. Николаевский – выдающийся, очень умный человек, выдающийся ученый, и у него это хоть не смешно, тогда как у Марка Веньяминовича (не говоря уже о Марье Самойловне) их новая поразительная снисходительность мне кажется довольно комичной: Бунин злодей оттого, что вышел из парижского союза писателей, – а власовцы – это ничего, – ну ошиблись люди, стоит ли об этом говорить.
Мы оба шлем Вам и Татьяне Николаевне сердечный привет и лучшие пожелания. Надеюсь, отдохнете как следует. Никто не имеет больше прав на отдых, чем Вы.
Ваш М. Ландау
Я сегодня продал Скрибнеру две книги, в том числе том рассказов[16]. Теперь дела в Америке кончил.
А что этот Тварог?[17]
Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.
№ 320. М. М. Карпович – М. А. Алданову
West Wardsboro, VT
22–VI–48
Дорогой Марк Александрович,
Спасибо большое за письмо. Прежде всего, позвольте поздравить Вас с благополучным завершением Ваших деловых переговоров со Скрибнером. Когда я в последний раз виделся с Вами, Вы выражали сомнения насчет того, что Вам удастся что-либо ему продать и, в особенности, что удастся продать том рассказов. А вот оказалось, что он взял две книги, в том числе и том рассказов. Если не секрет – какую другую книгу он взял? Новый роман или что-нибудь другое?
Вы пишете, что закончили все свои американские дела. Значит ли это, что Вы ускорите свой отъезд во Францию? Или же Вы все-таки пробудете в Америке до ранней осени, как собирались?
Само собой разумеется, что я не вижу решительно ничего «неудобного» в том, чтоб Вы обращались ко мне «по делам сотрудников журнала». Напротив, я Вам очень за это благодарен. Но, к счастью, недоразумение с Маклаковым с тех пор разъяснилось. Он получил мое письмо через 2 дня после Вашего, уже ответил мне, и мы с ним договорились окончательно (если только он не переменит своего решения).
Я перед ним, как и перед многими другими, виноват только в одном – что долго не отвечал ему на письма. Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что в течение прошедших весенних месяцев я пережил нечто вроде нервной депрессии. Одним из ее результатов и был катастрофический затор в моей переписке.
Убеждать меня, что его статьи очень ценны для журнала, не приходится. Я давно уже и очень категорически написал В. А., что хочу поместить эти его статьи в журнале. Но он меня совершенно измучил своими колебаниями: печатать – не печатать – печатать только после его смерти – а может быть, все-таки напечатать при его жизни? И т.<ак> д.<алее>. К этому прибавилась неоднократная переделка статей. Поверите ли, он прислал мне 5 их редакций, а сейчас я жду шестую (по его словам, окончательную).
Пишу Вам все это потому, чтобы у Вас не составилось превратное представление о характере моих переговоров с В. А. Это я его убеждал позволить мне напечатать статьи в журнале, а он колебался. Так что с этой стороны он на меня в обиде никак быть не может, и я не совсем понимаю значение его фразы (в письме к Вам) о «решительном отказе». «Другая его рукопись» была одна из редакций, к<ото>рую он потребовал назад. Я задержался с отправкой, и это его взволновало. Но, повторяю, все это – дело прошлое, и теперь между нами – полная entente cordiale[*]. Кстати, я разобрал его адрес в Aix-les Baines (пока я ему писал на Париж) как Iles Britanniques, но не уверен в правильности своего чтения. Есть ли там такая гостиница (я там никогда не был)?
Я получил от Зензинова текст воззвания Лиги, значительно улучшенный по сравнению с первоначальным текстом. От Б. И. никаких сведений о ходе дел не имел. Очень надеюсь, что организационное оформление силою вещей затянется. Я не могу отделаться от чувства, что оно преждевременно и что напрасно Б. И. его форсирует.
Я очень насладился Вашими остроумными историческими параллелями (это настолько хорошо, что жаль, что оно пропадет в частной переписке, хотя, м.<ожет> б.<ыть>, для печати оно, по крайней мере сейчас, и не «годилось бы»). Но по существу дела я сам твердого мнения еще не имею. Многое в аргументах Б. И. мне кажется убедительным, а многое – вызывает сомнения. По-видимому, власовское движение было достаточно сложным явлением, и мне надо больше про него знать и больше о нем подумать для того, чтобы прийти к какому-либо категорическому заключению.
Вполне возможно, что весь план Власова был построен на предположении, что сначала немцы разобьют Сталина, а потом западные союзники разобьют немцев. Оставляя моральную сторону в стороне, с точки зрения политической это может показаться расчетом фантастическим. Но ведь на совершенно таком же расчете была построена вся политика Пилсудского[1] в Первую мировую войну (он прямо об этом говорил в замечательно интересном докладе, который он читал в Париже в начале 1914 г.<ода>), и в его случае «фантастика» себя оправдала – по крайней мере, в смысле непосредственных результатов.
Сообщение насчет позиции Марка Вениаминовича было для меня новостью.
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Т. Н.
Искренно Ваш М. Карпович
