Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

и колючими кустами, которыми поросли все его речные берега. А дальше… через годы… не узнаешь порта, не узнаешь города, не узнаешь земли… Люди сделают её неузнаваемой… И чуть грустно оттого, что человеческий век так короток, но весело думать, что всё это увидит Грасиела, худенькая девочка с пышноволосой головкой на тонкой шее, и весело смотреть, как браво шагает она рядом с ним по тротуару.

Вот и Улочка.

Грасиела остановилась и спросила:

— Сеньор! Что это?

Он и сам смотрел.

Он смотрел и не узнавал Улочки, будто они оказались в другом городе или на другой планете.

Жёлтые стены, голубые двери, оранжевые крыши, красные стены, зелёные лестницы, синие заборы, лиловые стены, белые крыши, фиолетовые калитки… И так от угла и до угла. Смешная, разноцветная Улочка полыхала на утреннем солнце среди громад порта. Вчера её было трудно найти, вчера она была серая и незаметная. А сегодня… Это было удивительно, как в кино. Будто вчера показывали серую жизнь, а сегодня цветную. Но это было взаправду.

— Кто её выкрасил? — спросила Грасиела.

— Не знаю… Они сами…

Да, вот что они сделали, пока его не было. Рыбаки и грузчики взяли кисти и… Они не могли купить ему ни автомобиля, ни яхты, ни серебряного портсигара. Они знали, что он не возьмёт у них ничего, даже мелочи. Раскрасили и подарили ему свою Улочку. Кто во что горазд. Бог мой! Что за Улочка! Такой нет нигде…

— Как красиво! — сказала Грасиела.

Мимо прошли рабочие в гремящих куртках, подняли руки к козырькам своих кепок.

— Буэнос диас, сеньор!

У него перехватило голос, и он с трудом ответил:

— Буэнос диас…

Вдалеке зазвонил колокольчик Бартоломе. Сейчас сбегутся дети…

— Пойдём скорей, Грасиела.

Весь день он провёл взаперти. Рисовал Грасиелу. Разноцветная Улочка — это ему, конечно, приснилось. Он подходил к окну, смотрел и видел голубые калитки, оранжевые стены и лиловые крыши… И улыбался. Не придумаешь лучшего подарка…

А вечером…

Вечером под его балконом заиграла музыка. Это был очень слаженный оркестр, и он играл танго. Послышалось шарканье многих ног. Люди танцевали. И смеялись. И тогда он понял, что они не праздновали без него. Они выкрасили Улочку и ждали бы его возвращения сколько угодно, потому что им был нужен не день его рождения, а он сам… Ну, чего же ты прячешься от своей радости, чудак?

Эрнесто вышел на балкон. Вот уж этого он и во сне не ждал. Внизу, в окружении танцующих, в середине оркестра, стоял Хуан. И едва Эрнесто появился на балконе, Хуан запел. Ему хотелось крикнуть: «Перестань сейчас же, Хуан, перестань!» Но он стоял и слушал.

Грасиела спустилась вниз и открыла дверь. Хуан взбежал к нему на балкон, а гитары внизу всё гремели. Хуан обнял его, будто они расстались вчера.

— Здравствуй, Эрнесто!

— Бог мой! — сказал Эрнесто. — Как это ты вспомнил меня?

— Я прочитал о тебе в газете. Большую статью.

— Ну вот… Они не могут без этого…

— Я принёс тебе свой долг, Эрнесто. Слышишь? Это танго, которое я проиграл тебе.

— Спасибо.

— Я долго его нёс, приятель, — сказал Хуан, — но ведь я обещал лучшее, а лучшее получается не сразу. Ты-то знаешь!

— По-моему, нам надо выпить за твоё танго. Оно очень красивое.

— Можно, я назову его твоим именем?

— Конечно, нет.

— Смотри, его будет танцевать вся страна.

— Отлично. Я слышал, ты теперь знаменитый композитор.

— Его уже танцует и поёт вся Улочка! Видишь?

— Вот и назови его «Улочка».

Хуан помедлил с ответом.

— Хорошо, пусть будет так. Ты хозяин. И это твоя Улочка.

Улочка гуляла. Из разноцветных калиток выносили столы. Между разноцветными стенами натягивали гирлянды лампочек.

Эрнесто вышел на улицу, закурив сигарету. Он шёл, а вокруг танцевали и пели, словно бы никто не замечал виновника этого необычного веселья.

На разноцветных лестницах сидели дети. Вон и Грасиела с Альфредо.

— Иди сюда, Эрнесто! — послышался голос Селестино. — Мы ждём тебя. И вы, пожалуйста, сеньор Хуан…

Фелипа хлопотала у стола, Селестино разлил вино в стаканы.

— Твоё здоровье, Эрнесто.

А когда они выпили, Эрнесто тихо спросил Фелипу:

— Скажи-ка, кто же это придумал — выкрасить Улочку?

Глаза Фелипы, окружённые морщинками, сощурились.

— Твой любимец, — сказала она. — Сынок Бартоломе. Кому же ещё придумать такое?

— Антонио? — спросил он, будто не поверил.

— Антонио.

Письмо Антонио

Когда художник открывал школу, он думал о том, что будет учить детей и рисованию. Сам. Но и не мерещилось, что среди них попадётся такой, как Антонио.

Как-то учительница арифметики принесла ему тетрадки, изрисованные фигурами детей. Головы, подпёртые руками. Склонённые набок. Затылки мальчиков и девочек. Все они были нарисованы сзади.

Учительницу рассердило, что Антонио занимается на уроках посторонним делом. Опять! А Эрнесто вызвал его и спросил:

— Почему ты рисуешь их только сзади?

Мальчишка пошаркал подошвой сандалии по паркету.

— Я же рисую тех, кто сидит впереди меня.

— Хочешь попробовать красками?

Антонио ещё не держал в руках кисти и красок. Но он кивнул головой.

А Эрнесто бросил на свой круглый стул белую тряпку, поставил на неё белую тарелку с белой кружкой, положил на тарелку кусок белого хлеба и придвинул стул к белой стене. Затем наколол на доску лист бумаги, открыл перед Антонио коробку с акварелью и ушёл часа на три.

Все думали, что сеньор Эрнесто наказал мальчишку, может быть, отправил его домой. Но никто и догадаться не мог, как наказан был Антонио, как он плакал в мастерской оттого, что краски у него текли по листу, будто плакали вместе с ним, и ничего не получалось…

Поднявшись в мастерскую, художник застал зарёванного Антонио. На листе, исполосованном цветными потёками, вместо кружки и тарелки с хлебом красовались радужные комки.

Художник посмотрел и поерошил волосы мальчика.

— Хорошо, Антонио… Ты прав. Здесь нет ничего белого. Во всём мире нет ничего белого… Иначе бы тряпка, тарелка, хлеб — всё растворилось бы, растаяло, пропало.

У него не было сына, и он привязался к сыну Бартоломе. После праздника на Улочке они часто садились в лодку и отправлялись писать этюды. Как два художника. На острова, в заросли, окружённые водой. Здесь река разливалась широко, по ней ходила сильная волна. С островов к воде наклонялись плакучие ивы с разросшимися кронами, полоскали длинные ветки. Рядом с ивами стояли голые высоченные пальмы под зелёными зонтами из собственных листьев. Есть ли где ещё такое соседство — ивы и пальмы у неоглядной воды, впитавшей в себя их отражения, и