Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

его Эрнесто. — Дай нам с ней поговорить. Как тебя зовут?

Девочка подняла большие глаза:

— Грасиела.

— А ты уже показал ей школу, Альфредо?

Сын Фелипы потёр ногу об ногу и сказал:

— Она боится… У них на острове нет никакой школы. Она боялась, что вы нас прогоните…

Когда-то на острове Масиель родилась Фелипа. Она мечтала о школе. Сколько лет прошло, а школы там всё нет.

— Я знаю, Грасиела, чего у вас на острове много. Кур, правда?

Грасиела улыбнулась:

— Правда, сеньор. И таких цветов. Они колючие.

— Я поставлю их в кувшин…

— Можно, я покажу ей школу, сеньор? — спросил Альфредо.

— Конечно. А я пока уберу мастерскую… Идите.

Он догнал их, когда они рассматривали то самое панно, где Анхель чинил парус. Самого Анхеля давно уж не было на свете, но ведь этот его двойник был вечным…

Старик над парусиной пел и дымил своей трубочкой. Неповоротливые с виду пальцы накрепко пришивали заплатку.

— У нас на острове Масиель тоже поют, когда чинят паруса, — неожиданно сказала Грасиела.

— Скоро уже совсем не будет парусов, — с видом знатока заметил Альфредо. — Они останутся только на спортивных яхтах. А я буду плавать на моторной лодке.

— Ты будешь адвокатом, — сказала девочка. — Я слышала, как дядя Селестино хвалился тёте Фелипе.

— Ну да! Пускай сам становится адвокатом!

— Он уже старый…

— Пойдём… — Альфредо взял её за руку.

Художник пошёл за ними в соседний класс.

…По стене плыли лодки. Не по стене, а по реке, золотящейся, розовеющей, радужно поблёскивающей в последних — лучах. Это рыбаки возвращались с лова. Они устали и держались за мачты. Но один подбросил в воздух над головой огромную рыбину, чтобы её видели все, кто ждал на берегу. Солнце заходило где-то, как обычно, долго и всё ещё сверкало на парусах, на лицах.

— На Масиеле нет таких больших лодок, — сказала Грасиела. — И рыб.

— У вас на Масиеле ничего нет, — засмеялся Альфредо.

Теперь он показывал ей новый порт, дымивший трубами заводов и кораблей до потолка.

— А это есть? Ну вот!

Он так гордился, будто сам всё построил и нарисовал.

А это — апельсиновые сады — далеко отсюда, в верховьях реки, дальше острова Масиель. Там женщины срывают оранжевые плоды с ветвей, кладут в корзины и на головах несут к лодкам. Над рекой, над лодками, над деревьями фиолетовые горы и причудливые облака. Грасиела смотрит на женщин. Облака улетят, деревья сломит старость, а женщины посадят новые сады, наполнят корзины созревшими апельсинами и понесут их к реке. Кажется, Грасиела понимает это. Но, может быть, ей нравятся движения женщин, похожие на танец, и, хотя музыки не слышно, Грасиела покачивается. Это краски играют…

— Что ты тянешь её Альфредо! Дай посмотреть.

А вот и танец и музыка. Карнавал! Маски, музыканты, лодки в лентах… Кто много работает, тому и веселье всласть. Вся толпа улыбается, поёт, шумит. Радуются старые и молодые. И Грасиела улыбается.

— Смотри! — кричит Альфредо. — Это моя мама!

Да, это танцует Фелипа. Тётя Фелипа… Она танцует у костра. Его искры летят в небо, весёлые отсветы пляшут на воде, у лодок, с которых смотрят матросы. Огонь качается выше девушки, а она откинула голову, и волосы её разметались. Всё — в танце. Закрученный столб костра, девушка и платок в её руке…

— Какая она молодая! — воскликнула Грасиела.

Разве сейчас она такая уж старая? Что ты, Грасиела! Это тебе так кажется. Вот сбоку, у костра, действительно стоит старик с оливковым лицом и трубкой в зубах, он тоже улыбается, но смотрит на танец грустными глазами. Что в них? Тоска по молодости? Воспоминания?

— А это мой дедушка, — объясняет Альфредо.

— Дедушка? — удивляется Грасиела.

Да, это старый лодочник Хосе… Тот самый, который как-то сказал Эрнесту Фернандесу:

«А ну, убирайся отсюда, мерзавец!»

Эй, Эрнесто! Ты тоже начинаешь вспоминать? И ты стареешь? А ну, не отставай от ребят!

Этот сорванец Альфредо вёл девочку из класса в класс, как хозяин, и художнику осталось только спешить за ними.

— Вот здесь самое интересное…

Ну ещё бы! Для мальчишки самое интересное — какое-нибудь происшествие. Вздувшаяся река вышла из берегов и неслась по улицам, вплотную к стенам, под окнами. На этом панно — наводнение. То самое, в котором погиб Хосе Молина. Кто-то нёс двух детей к лодке, подняв их над собой. Мышцы напряглись под тёмной кожей. Этому человеку ничего не страшно. Только бы детей донести…

— Ты хотела бы учиться в нашей школе, Грасиела? — спросил Эрнесто.

Она не сразу ответила, зардевшись, как те самые цветы с её острова:

— Да, сеньор. Но мама отпустила меня только на один день… Тётя Фелипа просила привезти цветы, когда была у нас… Я уже должна идти на «Санта-Марию».

— И нам надо спешить! — спохватился Альфредо.

— Куда? — спросил Эрнесто.

— Вы не выдадите меня, сеньор? — смутился Альфредо. — Ведь сегодня праздник… Вся улица ждёт вас… Вся наша Улочка…

Эрнесто присел на парту. Этого ещё не хватало! Пир на всю улицу! Ну нет, он знает, что делать. Хотят попеть, потанцевать, он не против. Но пусть не связывают своих праздников с днём его рождения, он не хочет, да он сквозь землю провалится от смущения. Он удерёт, вот что. Раз и навсегда покажет им, что такие затеи не для него.

— Грасиела! Я поеду вместе с тобой на Масиель. Поговорю с твоей мамой. Она отпустит тебя учиться.

— А жить ты будешь у нас! — восхитился Альфредо.

Грасиела сжалась в комочек, руки сложила на груди, пригнула плечи.

Радость тоже иногда пугает людей, будто её не вынести. О, чёрт! Почему же люди боятся радости, хотя рождаются для неё? Он всю жизнь был уверен в этом. Иначе лучше совсем не видеть света…

— Пойдём, Грасиела.

— А что сказать маме и папе? — вспомнил Альфредо. — Ведь они послали нас сюда, чтобы вы не задерживались за работой, сеньор. Я должен был помешать вам работать и потом проводить Грасиелу.

— А теперь пойдёшь и скажешь, что она уплыла на Масиель. И я тоже. Поэтому тебе не надо провожать её. Беги.

Разноцветная улица

Они вернулись через три дня. На причале с ним поздоровались знакомые как ни в чём не бывало. Значит, не сердились, что он уехал от праздника. И хорошо.

Был рабочий день. Гудели краны, тарахтели моторами катера, грузовики урчали на набережной. И, оглянувшись, он подумал, какой необычный мир окружил Грасиелу после тихого острова с пыльными дорогами