В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

чтоб было во что переодеться после бани. Смотру я вам не делал и не буду, но все равно после ночлежки да с дороги вам карантин сделать нужно. Так на службе в солдатах нас приучали, а особенно как рекрутами прибывали в казарму. Хоть и из дома все приезжали, но карантин обязательный: без бани да без стрижки на порог в казарму не пускали. Стричь вас не буду, как будто и ладны ваши чубы.

— По-казацки нас в бане подстригали, — подтвердил Володька. — А белье, правда, грязное и худое — не меняли, как с Кубани уехали, со страды еще, как пшеницу жать начали.

Гриша полез в карман, вытащил узелок с деньгами и говорит Ивану Васильевичу:

— У нас есть деньги — мы наславили, по городу ходили. Вот, возьмите и купите нам белье. Тут пять рублей.

— Э, не то говоришь, казак! — отстраняя узелок, сказал Иван Васильевич. — Положи в карман. На славленные деньги можете покупать только пряники, а на покупку одежды нужна копейка трудовая, заработанная. Вот вы завтра сходите и купите себе сластей. Так ведь я говорю, бабка? — обратился он с улыбкой к своей жене.

Сам Иван Васильевич повел ребят в баню во дворе (на Урале всякий, кто имеет свой домишко, имеет и свою баню), сам мочалкой вымыл, выскоблил друзей и рассказал случай, как они с Максимычем на военной службе пьяного фельдфебеля в баню водили мыть.

— Фельдфебель в роте у нас был злой, собака собакой. Чуть что не так — кулаком в морду.

Я был сапожником в роте, а Максимыч — санитаром: он по лекарству ударял все больше. Но друзья мы были с ним неразлучные, вот как вы.

Вот однажды нам и говорит фельдфебель: «Пойдете со мной в баню — спину потереть да попарить. А по дороге полгусихи водки купите да огурцов на закуску». Видим, фельдфебель уже под градусом — выпил где-то. Что ж, начальство приказало — пришлось пойти.

Вот купили мы с Максимычем полгусихи водки, для смелости перед банькой сами маленько выпили. Приходим в баню. Фельдфебель там уже ждет. Разделись — и на полок. Фельдфебель кричит: «Лагунов, поддай пару!» Еще да еще. Начали мочалкой с мылом спину ему тереть, а он на нас кричит: «Вишь лодыри, спину натереть не можете! Не трете, а только лижете. Покрепче, я вам говорю, да с песочком!» Развезло его, он уж и сидеть не может — лежит, как пласт, на полке, а все кричит, на нас ругается.

Вдруг Максимыч выскочил из бани, тотчас же вернулся, а у него полна пригоршня песку речного. Он давай посыпать на спину фельдфебелю, а я тру да тру. Тот заохал, заговорил: «Вот хорошо, вот хорошо!» А мы смотрим: что тут хорошего-то, когда у него спина вся ободрана!

Невтерпеж ему, видимо, тут стало, свалился он мешком с полка на пол, а потом на нас кричит: «Пошли вон отсюда!» и кулаком грозится.

А нам только этого и нужно было. Обкатились — да ходу!

Долго он злился на нас, а придраться нельзя было — сам велел. Как узнали офицеры, насмех фельдфебеля подняли по всему полку. Долго все смеялись, а нам благодарны были те, кого фельдфебель обижал. Не били мы его, а память на спине он носил от нас.

Друзья Максимыча

Два дня и две ночи уже прожили мальчики у добрых стариков, друзей Максимыча.

Утром просыпались обновленные, веселые, точно под родительским кровом ночевали.

— Ну, ребятишки, как поспалось? — спросил Иван Васильевич наутро третьего дня.

Накануне Володя весь вечер рассказывал старикам о своей жизни, все, что знал о родителях. Бабка не раз всплакнула при рассказе, а Иван Васильевич стал в шутку называть ребят крамольниками.

Старушка надумала с ребятами в церковь сходить, богу помолиться — невпример Ивану Васильевичу, она была богомольна.

Ребята отговаривались: надо-де к адвокату сходить — не нашлись ли какие следы.

Грише церковная служба и в монастыре досмерти надоела, а Володька вовсе не был приучен к молитвам. На карусель, куда ни шло, пошли бы, а церковь — она только старухам и нужна.

Был последний день 1909 года. Володьке исполнилось семь лет и шесть месяцев.

С самого утра начали втроем собираться в адвокатский дом, поздравлять с Новым годом — вполне благовидный предлог для посещения, а там Иван Васильевич надеялся получить какие-нибудь сведения о Володиных родителях.

Вошли в дом. Снова встретились с прислугой, которая их сразу спросила:

— Никак, родственника разыскали?

— Им все родня, кто приютит да приголубит, — сказал Иван Васильевич. — Пришли с Новым годом поздравить, просим доложить.

— Барыня дома, а барин еще вчера на охоту уехал. Пойду доложу.

Вышла барыня.

— С Новым годом! — поздравили ее.

— Спасибо, вас также. Вчера вас муж ждал и просил передать, что он кое-что узнал в управлении екатеринбургского пристава. Отец мальчика переведен из-под надзора на вольное поселение в челябинское управление пристава. Находятся ли его родители в Мехонской волости — неизвестно. Нужно поехать туда и узнать лично.

Иван Васильевич задал еще несколько вопросов, поблагодарил за сообщение, и все распрощались.

— Ну, казаки, — сказал Иван Васильевич, когда они вышли из дома, — следы найдены, а по следам доберемся и до родных.

Володьку охватило страшное нетерпение. Ему казалось, что где-то близко его ждут мать и отец и нужно поскорей, сейчас же к ним ехать.

Вечером, когда улеглись спать, он стал уговаривать Гришу завтра же поехать по найденным следам. Гриша сказал, что нужно посоветоваться с Иваном Васильевичем; как он скажет, так и действовать. А Иван Васильевич уже принял решение и утром сообщил о нем ребятам:

— Мы со старухой порешили так: вы останетесь дома с ней за хозяев, а я сегодня с шадринскими извозчиками выеду в Мехонскую волость разыскивать Володькиных родителей. А как найду, так сразу за вами. Вам же ехать нельзя в такой мороз — носы обморозите.

Пришлось согласиться. Иван Васильевич отправился в путь один, а мальчики остались на хозяйстве со старухой.

Больше всего времени Володька проводил в кухне около Пелагеи Онуфриевны: то картошку чистит, то молотым кирпичом оттирает ложки, вилки, кастрюльки. Весь кухонный инвентарь блестел по-парадному. За это Володьке попадал первый блин или лепешка, и Онуфриевна называла его своим главным помощником.

Вечерами Пелагея Онуфриевна садилась в кухне около плиты на скамейку, надевала очки и брала вязанье, до которого была большая охотница. Володька тут же усаживался на маленькую скамеечку, на которую Пелагея Онуфриевна ставила ноги, когда они у нее болели к непогоде.

Усевшись поудобнее, некоторое время молчали, только бабка что-то шептала — должно быть, петли считала. Володька терпеливо