Деревня - Арно Штробель
Приют. Мальчишки дразнили: по ночам он разговаривает с отцом. С мёртвым отцом. Правда ли — он и сам давно не помнил; остались только издёвки и тупая, застарелая боль. Выходит, было. Неужели уже тогда проклюнулись первые ростки надвигающегося безумия?
Он очнулся. Дреес терпеливо ждал.
Нет. Об этом — ни слова.
— Нет. Насколько мне известно — нет. И я по-прежнему уверен…
— Господин Таннер, — мягко перебил доктор, — наш мозг подчас проделывает удивительные вещи. Мы далеко не всегда расцениваем их как благо, и тем не менее всё это — защитные механизмы. Сейчас вы под колоссальным давлением. Вы лихорадочно ищете выход. Полагаю, вчера, засыпая, вы рассматривали эти фотографии и невольно запечатлели в памяти лицо Герды…
— Герды?
Дреес кивнул.
— Матери Франциски. Вы так отчаянно нуждались в помощи — в поисках вашей подруги, — что вчерашний вечерний визит вам попросту приснился. Сон оказался настолько убедительным, что вы приняли его за явь. Со Штефаном, полагаю, произошло нечто схожее.
Он помолчал, подбирая слова.
— Мия рассказала, что в вас стреляли. Запредельный страх способен запускать самые непредсказуемые процессы. Вы говорили, Штефан хотел вам помочь — в вашем видении? Вот и ответ. Всё та же отчаянная потребность в помощи. Мозг подбросил надежду именно тогда, когда страх стал невыносим. А подходящее лицо услужливо подсказала память — из этих фотографий.
— И вы хотите убедить меня, что это нормально?
— Нет. Отнюдь. — Дреес выдержал паузу. — Столь массивное проявление симптомов я расценил бы как весьма тревожный знак. Но то, что я вам изложил, — это медицинское объяснение происходящего.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 23.
Дреес подался вперёд и накрыл ладонью его предплечье. Бастиан едва не отдёрнул руку — но сдержался.
— Важно, чтобы теперь, когда к вам вернулась ясность мышления, вы твёрдо усвоили одну вещь. Все эти встречи, все разговоры — они происходили исключительно в вашем воображении.
Бастиан промолчал. Врач выждал паузу и мягко надавил:
— Вы ведь это понимаете?
Бастиан помедлил. Кивнул. Произнёс почти шёпотом:
— Да. Полагаю, понимаю.
Ложь. В самой сердцевине, в том месте, куда доводы рассудка не дотягивались, он по-прежнему верил: встречи были настоящими. И вновь накатил тот прежде незнакомый, удушающий страх — не перед чем-то внешним, а перед самим собой. Перед тем, что его разум отказывает.
Доктор Дреес откланялся, напоследок посоветовав не вставать и по возвращении домой непременно показаться психиатру.
Домой…
Едва Мия вышла вслед за врачом, Бастиан поднялся. Лежать он не мог. Нужно действовать — искать Анну, искать Сафи. Пока он ещё способен отличать реальное от нереального.
Когда Мия вернулась, она не вошла — замерла на пороге, привалившись плечом к косяку, руки за спиной.
— Простите, что я тогда так на вас обрушилась. То, что вы рассказывали… это ударило по мне. Я была слишком поглощена собственной болью и забыла, что вы делаете всё это не нарочно. Я ведь знаю — вам тоже приходится несладко.
Несладко. Мягко сказано.
В памяти вспыхнули последние секунды перед обмороком. Бастиан шагнул к прикроватной тумбочке, выдвинул ящик. Пусто. Разумеется.
Наклонился. Пошарил внутри. Выпрямился.
— Что? — спросила Мия.
— Отвёртка. Мне казалось, она только что здесь лежала.
Мия оттолкнулась от косяка, неторопливо подошла. Остановилась вплотную, покосилась на раскрытый ящик и подняла на него глаза.
— Я уже не знаю, что на это отвечать.
Бастиан ничего другого и не ждал.
— Да уж. А как насчёт простого: «Я забрала отвёртку из ящика»?
— И положила обратно, чтобы потом снова забрать? Даже вам это должно казаться нелепым.
— Почему этот… — Он осёкся. — Нет, постойте. Давайте исходить из того, что у меня были галлюцинации. Тогда объясните: почему мой воображаемый Штефан велел мне спросить у вас, отчего похитили именно Анну?
Мия пожала плечами.
— Понятия не имею. Я не психолог.
— Но ведь это странно, согласитесь. Получается, галлюцинация сама подстраивает собственное разоблачение. Она неизбежно рассыплется — в тот самый миг, когда я задам вам этот вопрос.
— Я правда не представляю, по каким законам живут галлюцинации. Или как бы вы это ни называли. Одно знаю точно: мы все здесь в отчаянном положении. И кое-что из того, что вы якобы пережили, попросту невозможно.
Она смолкла. Потом заговорила иначе — тише, решительнее:
— Но думаю, пора вам кое-что увидеть. То, что мне, пожалуй, следовало достать ещё вчера. Возможно, это касается вас напрямую. И объяснит, зачем вы здесь.
Мия вышла и вернулась через пару минут. В руке — книжица формата А5: записная книжка, потрёпанная, с пожелтевшими от времени краями.
Бастиан ожидал, что она протянет её ему, но Мия не спешила. Остановилась поодаль и прижала книжку ладонями к животу — бережно, словно оберегая что-то хрупкое.
— Я нашла её под расшатанной половицей в спальне. Споткнулась, подняла доску — а там она. Это было вскоре после того, как тот человек бесследно исчез. Книжка принадлежала ему, сомнений быть не может. Он вёл дневник — записывал всё, что здесь с ним происходило.
Она перевела дыхание.
— Я прочла от корки до корки. Это… самое страшное, что мне довелось читать в жизни. До сих пор не укладывается в голове, через что он прошёл.
Голос дрогнул, но она продолжила:
— Когда я её нашла, книжка была куда толще. Я вырвала все страницы, где мелькали имена жителей. И те, где описывалось такое, что мне пришлось их сжечь. Иначе я не обрела бы покоя. Может, это было ошибкой. Может, теперь недостаёт важного. Но сделанного не воротишь. То, что там было написано… этого невозможно вынести.
Она протянула книжку.
— Возьмите. Прочтите. Потом поговорим. И тогда вы поймёте, почему я допускаю, что он мог быть детективом.
Бастиан принял книжку. Мия молча вышла и притворила дверь.
Он провёл пальцем по истёртой обложке, пересёк комнату и опустился в кресло у кровати.
Раскрыл — и первым, что увидел, была бахрома вырванных страниц.
Первый уцелевший лист оказался убористо исписан от руки — безошибочно дневниковым почерком. Бастиан откинулся на спинку и начал читать.
Дневник. День 12-й.
Я нахожусь в этой деревне уже почти две недели — в деревне, столь разительно непохожей на всё, что мне прежде доводилось наблюдать в человеческом общежитии. Такое чувство, будто я проделал
