Гроб - Арно Штробель
— Нет. — Ева произнесла это тихо, но непреклонно. — Я ничего не скажу полиции, господин доктор Ляйенберг. Даже вы, психиатр, не можете дать этому объяснение — что же тогда подумают в полиции? Нет. Ни за что.
Морщины на лбу Ляйенберга углубились.
— Почему? Мне кажется, за вашим нежеланием стоит что-то большее, чем просто страх прослыть сумасшедшей. Может быть, у вас есть хоть какое-то предположение, кто за всем этим стоит?
— Вы женаты?
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Ляйенберг на мгновение растерялся.
— Не понимаю, к чему вы это, но… нет. Больше не женат. Хотя…
— Вы живёте с кем-нибудь?
Взгляд Ляйенберга стал ещё более удивлённым.
— Это весьма личные вопросы, Ева. Нет, я живу один. Но зачем вам это?
— Вы могли бы переночевать сегодня здесь? Разумеется, в гостевой комнате. — Она не дала ему ответить. — Я просто хочу хоть одну ночь заснуть без страха. Без ощущения абсолютной беспомощности и одиночества. Если бы вы были рядом — мне стало бы намного спокойнее. Только одну ночь. Это возможно?
Было очевидно, что подобного он не ожидал. Ева видела, как ему неловко — как он лихорадочно взвешивает доводы.
— Я не знаю… всё-таки вы моя новая пациентка, и…
— И я смертельно боюсь снова проснуться ночью в гробу. И на этот раз — не выбраться.
— Но этого гроба не существует, Ева. Я абсолютно в этом уверен. Я не полицейский, я врач, и…
— Даже если это всего лишь сон… — прошептала она. — Пожалуйста.
Он долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.
— Хорошо.
— Спасибо. — Ева выдохнула. — Я очень вам благодарна.
— Не стоит. Но вы так и не ответили на мой вопрос. Есть у вас хоть какое-то предположение?
— Нет.
Она поднялась.
— Хотите чего-нибудь выпить?
— Нет, спасибо. Мне нужно ещё на час-другой уехать. Вы справитесь?
Ева едва не попросила его остаться. Мысль о том, что придётся снова оставаться наедине с этой надписью на зеркале, была невыносима. Ещё страшнее — что Ляйенберг может передумать. Поэтому она быстро сказала:
— Если я знаю, что вы скоро вернётесь, — всё в порядке.
— Обещаю. — Он поднялся и уже направился к выходу, но вдруг остановился. — Кстати… у вас есть домработница?
— Да, Хильдегард. Она работала ещё у моего отца. После его смерти я её оставила. Она убирает и готовит.
— Как часто она здесь бывает?
— Обычно три раза в неделю, по шесть-семь часов.
— Что значит «обычно»?
— На этой неделе у неё отпуск. Она поехала к сестре в Трир.
— Есть кто-то на замену?
— Нет. Я сама с трудом готовлю, если честно. Хильдегард всегда оставляет мне еду впрок, когда уезжает на несколько дней. Уборку я делаю сама.
— Как хорошо вы её знаете?
— Я… Подождите, вы думаете, что Хильдегард может быть причастна? Ни в коем случае! Ей шестьдесят лет, и она добрейший человек. Я знаю её с детства.
— Хм… у неё есть ключ от дома?
— Конечно. Она приходит и уходит, когда нужно. Но повторяю: за Хильдегард я ручаюсь головой.
— Возможно, кто-то воспользовался её ключом без её ведома.
Это было не так уж невероятно — и Ева была вынуждена это признать.
— Да, такое возможно. Но она вернётся только в понедельник.
— Ева, я ещё раз прошу вас — обратитесь в полицию. Очень прошу. Подумайте об этом, хорошо?
С этими словами он вышел из гостиной.
Когда входная дверь захлопнулась, Ева прошла на кухню и потянулась к бутылке с яблочным соком. Она смотрела, как золотистая жидкость медленно наполняет высокий стакан, — и вдруг вспомнила, что яблочный сок был любимым напитком Мануэля.
ГЛАВА 29.
Ева стояла перед зеркалом, не в силах поднять руку, сжимавшую распылитель с моющим средством. Взгляд был прикован к надписи — той самой, от которой она не могла оторваться уже несколько минут.
Автор заметит. Он узнает, что она уничтожила его послание. И накажет её.
Безумная мысль, но она была настоящей — плотной, осязаемой. Чувство сдавленности разливалось в груди, грозя в любую секунду перехлестнуть через край и обратиться в панику.
Она заставила себя выйти из оцепенения.
Несколько резких нажатий — пена моющего средства медленно поползла по стеклу. Но помадные буквы держались стойко, не сдавались. Ева торопливо схватила тряпку, заготовленную заранее, и провела ею поперёк надписи. Чары разрушены. В лихорадочном темпе она продолжала тереть — вдоль и поперёк, снова и снова брызгала, снова тёрла, тёрла, тёрла.
Через несколько минут от надписи не осталось ни следа. Исчезла и копия, сделанная её собственной рукой.
Ева отступила на шаг и оглядела чистое зеркало. Однако легче ей не стало.
Доктор Ляйенберг вернулся примерно через полтора часа — с кожаной сумкой в руке. Осведомился, как она. Ева рассказала ему о своей «уборочной операции» и о том, что остаток времени просто сидела и думала о последних днях. Потом провела его в просторную гостевую комнату у самого входа — между гаражом и прихожей, с прямым выходом в гостевой санузел.
Когда он оставил там вещи и вернулся в гостиную, Ева уже ждала его. На столе стояли бутылка красного бордо «Сен-Эстеп» и бутылка воды, между ними — бокалы и стаканы.
— Хотите теперь чего-нибудь выпить? — спросила она.
— Да, теперь с удовольствием, — ответил он, опускаясь в кресло напротив, пока Ева откупоривала вино. — Я ещё раз всё обдумал и…
— Пожалуйста, доктор Ляйенберг, — перебила она, — не говорите мне снова, что нужно обратиться в полицию.
Она поставила бутылку на деревянную подставку, взялась за воду, наполнила стаканы.
— Нет, я не об этом. Речь скорее о вашем сне. Скажите — вы страдаете клаустрофобией?
Ева издала короткий горький смешок.
— Да. По крайней мере — в гробу.
Дрожащими пальцами она взяла бокал, сделала глоток. Поставила обратно и вдруг поняла, что не чокнулась с гостем.
— Простите, — сказала она, кивнув в сторону его бокала.
Ляйенберг тоже отпил.
— Расскажите мне об этом.
Взгляд Евы опустился к бокалу. В приглушённом свете торшера вино казалось почти чёрным.
— Вы не можете себе представить, каково это — проснуться в кромешной темноте
