Гроб - Арно Штробель
Она замолчала. Тот ужасный момент вдруг снова стал живым — до боли, до тошноты, словно произошёл несколько минут назад, а не во сне. Ева подтянула ноги, скрестила руки на коленях.
— У меня никогда раньше не было такой паники. Такого страха.
Голос её звучал надломленно.
— А прежде случалось, чтобы вас где-то запирали? Например, в лифте?
— Нет.
Слово ещё висело в воздухе, когда перед её глазами возникла картина — сцена из очень далёкого прошлого, будто обрывок чужой плёнки.
Маленький мальчик. Женщина с лицом, застывшим, как маска из камня, тащит его за собой. Он голый, тело всё в синяках. Он бросается на пол, цепляется за что попало — в безмолвном, животном ужасе, с глазами, распахнутыми до предела, — но он слишком слаб. Когда они достигают лестницы в подвал, сопротивление гаснет. И после секунды жуткой тишины он начинает хныкать, умолять:
«Пожалуйста, мамочка, нет, пожалуйста, пожалуйста…»
Ева прячется у шкафа для верхней одежды. Она сжимает руку в кулак, прижимает костяшки ко рту, вгрызается в них зубами — лишь бы не закричать. Она знает про маленькую дверцу в глубине подвала. И знает, что пройдёт очень много времени, прежде чем она снова увидит своего младшего брата.
— Нет, я… никогда, — прошептала она.
Ляйенберг приподнял бровь.
— Есть ли какой-то особый смысл в том, что вы произнесли именно «я никогда»?
Ева подняла голову. Психиатр расплывался перед глазами. Она вытерла их тыльной стороной ладони.
— Я… Моего младшего брата в детстве иногда… Его наказывали. Физически. И запирали.
— Вашего брата? — Ляйенберг явно удивился. — Я не знал, что у вас есть брат.
— Был.
— Что?
— У меня был брат.
— Простите. Он умер?
Та сцена всё ещё стояла перед глазами. Думай о чём-нибудь другом. Пожалуйста, о чём-нибудь другом.
— Ева?
— Моя мачеха сказала, что он утонул во время прогулки на лодке. Ему было шесть лет. — Она сделала короткую паузу. — Можно мы поговорим о чём-нибудь другом?
Ляйенберг вопросительно посмотрел на неё.
— Что значит «мачеха сказала, что он утонул»? Вы можете…
— Пожалуйста. Я не могу. Не сейчас.
— Я понимаю, что вам больно, Ева. Но, возможно, мы нашли здесь ключ — объяснение, которое нам давно нужно. Нам действительно стоит об этом поговорить.
Она взяла бокал и осушила его двумя большими глотками.
— Можно мы сделаем это у вас в кабинете? На следующем приёме?
Ляйенберг выглядел разочарованным — это было видно, — но ответил:
— Конечно. Как вам будет угодно.
Некоторое время они молчали. Потом Ева долила вина в оба бокала — лишь бы дать рукам занятие, лишь бы не думать.
— Ваш отец тоже жил в этом доме? — наконец произнёс Ляйенберг, меняя тему.
— Да. Это, можно сказать, мой родительский дом. Единственная недвижимость, которую отец оставил мне. Всё остальное досталось Инге.
— Понятно. А где живёт ваша домработница? Она жила здесь, когда работала у вашего отца?
— Хильдегард? Нет, у неё всегда была маленькая квартира в Роденкирхене.
— Хм. Тоже не самый дешёвый район. Если она служила у вашего отца, разве не логично было бы перебраться сюда, в Мариенбург?
Ева пожала плечами.
— Думаю, Хильдегард никогда об этом не задумывалась. Если бы она работала у меня полную ставку, я бы не возражала. Но она приходит лишь три дня в неделю. В остальное время — у Хуберта Вибкинга.
— У Хуберта Вибкинга?
— Да. Он работал у отца с самого основания фирмы, теперь руководит предприятием как управляющий.
Ляйенберг задумался. Молчание затянулось, и Ева нарушила его первой:
— Вы голодны? Здесь неподалёку есть очень хороший японский ресторан с доставкой. Я могла бы что-нибудь заказать.
Ляйенберг будто вынырнул из собственных мыслей — взглянул на неё с секундным непониманием, потом кивнул:
— Да, почему бы и нет. Хорошая идея. Мне, пожалуйста, что-нибудь с курицей.
Пока ждали доставку, он ещё несколько раз пытался вернуться к прошлому Евы. Она уклонялась — мягко, но настойчиво. Сегодняшний вечер был не для этого. Сны она тоже сознательно обходила стороной: слишком велик был страх, что кошмар вернётся, если думать о нём перед сном. Ляйенберг в конце концов отступил, и разговор перетёк в спокойное русло. За ужином он рассказывал, что обычно идёт не так, когда он берётся готовить сам. Ева с благодарностью позволила себя отвлечь.
К одиннадцати часам вторая бутылка опустела, и усталость накрыла её так плотно, что веки сами собой тяжелели.
— Если ночью что-то случится — абсолютно не важно что, — если проснётесь от сна или просто испугаетесь, позовите меня. Я оставлю дверь открытой. Договорились?
— Да, договорились.
Ева уже повернулась, чтобы уйти, но остановилась.
— Спасибо, что делаете это для меня.
На его лице появилась улыбка — та, от которой в уголках глаз собирались тихие, тёплые морщинки.
— Не за что. Это был приятный вечер. Спокойной ночи и сладких снов.
— Спокойной ночи.
Двадцать минут спустя Ева лежала в постели и вдруг с острой, почти детской ясностью осознала, как хорошо — знать, что кто-то живой находится всего в нескольких метрах от тебя.
Потом она уснула.
ГЛАВА 30.
Он вошёл в пивную на Фризенштрассе и на мгновение замер у порога, давая глазам привыкнуть к полумраку.
Внешность он снова изменил. Та тварь, которую он выбрал себе на этот вечер, должна была пойти с ним по доброй воле — значит, нужно было выглядеть правильно. Он знал это заведение. Знал, что здесь будет легко. Здесь обитала порча.
Зал вытянулся длинным коридором — несколько стоек одна за другой, набитых до отказа. Музыка орала так, что разговаривать было почти невозможно. Впрочем, разговаривать он и не собирался. Ему нужно было лишь одно: увести отсюда одну из этих лживых тварей.
Подавляющее большинство посетителей составляли женщины. Хорошо. Он протиснулся мимо первой стойки и сразу почувствовал, что маскировка работает: на него бросали долгие, оценивающие взгляды.
Незадолго до второй стойки нашлось свободное место. Он остановился.
Оглядевшись, он сразу увидел
