Лондонский матч - Лен Дейтон
Я наклонился к ней, обнял и поцеловал.
– О чем вы говорили? – спросила она.
– У Брета неприятности.
– В департаменте?
– Дики у нас последний знаменитый аналитик. Но, даже учитывая его склонность к преувеличениям, ясно, что Брет должен ответить за все, что произошло со Штиннесом. Теперь ему скажут, что все случилось по приказу из Москвы.
– Это ошибка только самого Брета, дорогой. Он думал, что все так легко. Ты же сам это говорил.
– Да, он отвечает за все. Но теперь они собираются свалить на него вообще все, что можно. Является он агентом КГБ или нет, – они все равно сделают его козлом отпущения.
– Козел отпущения не то слово. Козлов в конце концов отпускают. А Брета могут доставить в МИ-5 как лицо, которое узурпировало все права и функции этой организации. Получается, не столько козел отпущения, сколько заложник. Верно?
– Мы ищем правильное название этому как свой утешительный приз, – с горечью сказал я.
Я видел слишком многих, кого доставляли в министерство внутренних дел при подобных обстоятельствах, чтобы питать оптимизм по поводу судьбы Брета.
– Но во всяком случае Брету может быть предъявлено очень серьезное обвинение.
Она недоуменно посмотрела на меня и спросила:
– А что, он скрытый агент КГБ?
– Я не знаю.
– Ну, а какое будет обвинение?
– Еще рано об этом говорить. Может быть, не будет никакого. Меня не информируют, но наверху было несколько совещаний по поводу Брета. Уже все начинают склоняться к мысли, что он работает на Москву. Кажется, Дики что-то сказал Дафни. Она сначала подумала, что и мне все это сказали, а потом ей пришлось выкручиваться.
– Вот будет взрыв, когда вся эта история попадет в газеты, – сказала Глория.
Я поцеловал ее еще раз, но она не ответила.
– Всех их надо пристрелить, – сказала она. – Изменники. Подонки.
Она не повысила голоса, но все ее тело напряглось от гнева, и меня поразила глубина ее чувств.
– Но это обязательная часть игры.
– Нет, вовсе нет. Такие люди, как Ранселер, – убийцы. Чтобы успокоить свою гражданскую совесть, они готовы послать мужчин и женщин в камеру пыток. Что за свиньи!
– Может быть, они делают то, что считают правильным, – сказал я.
Я сам до конца не верил в это, но иначе не мог бы делать свою работу. Я не заставлял себя думать, что моя работа – это борьба добра против зла или свободы против тирании. Единственный способ, который я использовал, – это концентрироваться на всех деталях работы и делать их так хорошо, как я могу.
– Но почему же они тогда не уедут в Россию? Они же знают, что мы не хотим таких порядков, и мы давно уже не голосуем за коммунистов. Так почему же они не уезжают в Россию?
– Да, почему же они не уезжают? – переспросил я.
– А потому, что они хотят иметь свой кусок пирога и хотят его есть. Все они богаты и хорошо образованны, так ведь? Они хотят сохранить свое привилегированное положение на богатом Западе и тешат себя, наслаждаясь этой жизнью.
– Ты говоришь о Брете? – сказал я и поднялся с кровати. – Или ты говоришь о моей жене?
– Я говорю о предателях, – ответила она.
Я подошел к шкафу и открыл дверцу. Где-то здесь был мой старый твидовый костюм, который я много лет не надевал. Я нашел его в пластиковом мешке. Это Фиона надела такие мешки на мои костюмы. Я начал обшаривать карманы старого костюма.
– Я подозревал, что моя жена изменяла мне с Бретом. Я когда-нибудь говорил тебе об этом?
– Если ты ищешь сигареты, то я их все выкинула.
– А я-то вспомнил, что оставил пачку в этом костюме.
Костюм вызвал давние воспоминания. Последний раз я надевал его, когда мы с Фионой и ее отцом были на скачках. В то время я очень много работал, чтобы выглядеть солиднее в его глазах. Он выиграл приз за скачки с препятствиями и пригласил нас в уютный ресторанчик на реке близ Мэрлоу. У меня кончились сигареты, и он не позволил мне их купить, а настоял, чтобы они были включены в общий счет. Этот случай запомнился мне, потому что тогда в ресторане я впервые услышал, что отец Фионы открыл счет на моих детей. Ни он, ни Фиона раньше не говорили мне об этом. Самое скверное, что они говорили об этом детям, но просили их не проболтаться мне.
– Да, я выкинула их. Если в доме будут сигареты, ты снова начнешь курить, и ты сам это знаешь. Но ведь ты не хочешь этого, верно?
Я закрыл шкаф и постарался забыть о сигаретах. Она была права, я не хотел снова начинать курить, но при таком стрессе мне будет трудно сопротивляться этому желанию.
– Нужно, чтобы кто-нибудь за тобой присматривал, – примиряющим тоном сказала она.
– Как-то раз я точно убедился, что у Брета связь с моей женой. И возненавидел его. Эта ненависть управляла всем, что я делал, думал, говорил.
Мое желание закурить сильно уменьшилось. Сейчас, если бы я вдруг обнаружил пачку сигарет на подушке, я бы не потрудился ее распечатать.
– Я даже не мог спокойно слышать о нем. Теперь я держу свои чувства под контролем. Мне теперь безразлично, было ли что-нибудь между ними на самом деле. Я могу смотреть на Брета Ранселера холодным взором. Когда я говорю тебе, что не знаю, на самом ли деле он виновен, я имею в виду именно это.
– Ты просто завидуешь. Ты завидуешь Брету Ранселеру, потому что он богат, достиг успеха и может позволить себе связь с такой женщиной, как твоя жена.
– Да, – ответил я.
– И это естественно, Бернард. Почему бы тебе не быть сердитым и настроенным против него? Почему ты стараешься относиться беспристрастно к человеку, который наносит тебе такой вред?
– И ты собираешься мне объяснить, почему?
– Да. Потому, что ты как святой, Бернард. Ночью в прачечной ты убил двоих. И не скрывал этого. Ты сказал мне. Сказал Дики. И я не сомневаюсь, что в своем рапорте ты недвусмысленно взял на себя ответственность за их смерть. Но ты же не бесчувственная тварь, ты не душитель и не убийца. Единственный способ для тебя примирить свою совесть и эти смерти – это убедить себя в том, что ты смотришь на окружающий мир со всеобщей объективностью. И все-таки это не смягчает чувства вины.
Вспомни, что ты человек, допусти, что можешь ошибаться, представь, что Брета посадили в Олд-Бейли, – и тебе будет приятно
