Лондонский матч - Лен Дейтон
Он казался очень спокойным. Но это было не то спокойствие, которое приходит от умиротворения или от внутренней концентрации. Это было что-то другое, что трудно определить. Что-то, позволявшее ему оставаться как бы сторонним наблюдателем того, что происходит вокруг. Он был как солнце: все остальное двигалось вокруг, не задевая его.
Я снял пиджак и сел на стул напротив него.
– Человек, который ведет допрос, вчера вернулся домой очень рано. И позавчера тоже, – сказал я.
– Некоторые породы птиц умеют петь от рождения, а некоторые учатся у своих родителей.
И это была не шутка. Казалось, он заранее подготовил это, чтобы мне продекламировать.
– Просто орнитологический факт, или вы что-то хотите мне этим сказать, Эрих?
На самом деле я про птиц уже знал. Эрих говорил мне раньше. Он любил демонстрировать свои знания.
– Это неизбежно, если вы пытаетесь найти способ обвинить меня.
– Что за птица вы сами, Эрих? И как нам научить вас петь?
– Я принял ваши условия с доверием. Но я не обещал участвовать в ваших операциях и помогать их успешному осуществлению.
– А какой вы видите вашу часть работы в нашей сделке?
– Я полностью и правдиво отвечал на все вопросы следователя. Но я не могу сказать ему то, чего не знаю сам. Я хочу, чтобы вы ему это растолковали.
– Четверо уже погибли, – сказал я. – Одного вы знаете, это Тэд Рэйли. Он был с вами в Лондоне. Он был моим большим другом. Люди очень рассержены.
– Я сожалею, – сказал Штиннес. Он не выглядел очень сожалеющим, но он вообще никогда не демонстрировал свои чувства.
– Мы попались. Оба раза.
– Я не знал всех деталей.
Это был чисто русский ответ. Он, конечно, знал все детали.
– Оба раза мы попали в дурацкую ловушку.
– Значит, оба раза вы оказались дураками.
– Не заходите слишком далеко, черт возьми. – Я почувствовал, что он начинает меня злить.
– А вы профессионал или слишком долго просидели за письменным столом?
Он выждал паузу и, когда я промолчал, продолжил:
– Не играйте со мной, мистер Сэмсон. Вы же знаете, что Ранселер дилетант. Вы знаете, что он отказался от того, чтобы эту встречу планировали ваши специалисты в оперативном отделе. И вы знаете, почему он так поступил. Чтобы показать всем, что он отличный полевой агент.
Это была совсем не та реакция, которую я ожидал. Штиннес не проявил недовольства из-за того, как действовал Брет Ранселер, хотя его самого при этом чуть не убили. И его интерпретация этого провала ставила Брета в положение героя, – любитель, неумелый герой, но все-таки герой!
– Вы осуждаете «любительские» идеи? – спросил я.
– Конечно. А вы?
Здесь он меня поймал.
– Конечно, – признал я. – Я их критиковал.
– Любой, кто имел хотя бы полчаса полевой практики, должен был поступить так же. Ранселер – кабинетный работник. Почему он не приказал подключить ваш оперативный отдел? Я много раз убеждал его сделать это.
– Там были проблемы, – ответил я.
– И я могу догадаться, что за проблемы. Ваш босс Ранселер хотел сделать себе имя прежде, чем меня передадут в МИ-5?
– Что-то вроде этого, – ответил я.
– Он в опасном возрасте, – проговорил Штиннес с явным презрением. – В этом возрасте кабинетные работники стараются использовать свой последний шанс пробиться к славе.
Тут раздался стук в дверь, и женщина средних лет в зеленом фартуке принесла на подносе чай, бутерброды с маслом и нарезанный кекс.
– А они заботятся здесь о вас, Эрих, – сказал я. – Они подают вам такой чай всегда или только когда у вас посетитель?
Женщина улыбнулась мне, но ничего не сказала. Они все были проверенные люди, некоторые из них попали сюда после отставки в лондонском Центре. Она поставила чашки и чайник и молча удалилась. Она понимала, что даже одно слово может нарушить атмосферу допроса.
– Каждый день, – ответил Эрих. На подносе лежал пакет с пятью небольшими сигарами. Мне показалось, что это его дневная норма, но, судя по кучке нетронутых сигар, валяющихся на каминной полке, он бросил курить.
– Но вам что-то не нравится здесь?
Меня сюда привело его недоброжелательное отношение к следователю. Было явно что-то такое, что ему не нравилось.
– Вы доверяете мне настолько, что действуете по моей информации и подвергаете риску жизнь ваших агентов, но держите меня взаперти, чтобы я не убежал.
Он отпил чаю и продолжал:
– И куда, как вы думаете, я могу убежать? Может быть, в Москву, чтобы предстать перед судом?
Я хотел было объяснить ему, как упорно я протестовал против того, чтобы вернуть его в Бервик-Хауз, но почувствовал, что сейчас еще не время для этого. И уж во всяком случае я не хотел, чтобы он понимал, как мало мое мнение значит для принятия решений в верхних эшелонах лондонского Центра.
– Ну и какой же вы породы птичка, Штиннес? Вы мне так и не ответили.
– Отпустите меня отсюда, и я покажу вам, какой я породы. Дайте мне сделать то, чего не смог Ранселер.
– Внедриться в кембриджскую сеть?
– Они поверят мне.
– Это риск, Эрих.
– Кембриджская сеть – это лучшее, что я могу вам передать. Это и задержало меня в Мехико. Вот что заставило меня поехать в Берлин прежде, чем перейти к вам. Вы хотя бы понимаете, какому риску я подвергал себя, чтобы добыть достаточно информации для проникновения в эту сеть?
– Расскажите, пожалуйста.
Это была сардоническая реакция на его слова, он понял это и сказал:
– И теперь вы хотите все это оставить. Это будет для вас большой потерей.
– Но почему вас это так беспокоит?
– Только потому, что вы обвиняете меня в провале ваших действий. В чем вы меня обвиняете? Почему я должен нести наказание? Я вовсе не хочу проводить здесь месяц за месяцем.
– Мне казалось, вам здесь нравится.
– Здесь довольно удобно, но я здесь пленник. А мне хочется жить по-человечески. Я хочу потратить часть этих денег. Я хочу… Я хочу делать все, что мне захочется.
– Вы хотите видеть Зену Фолькман? Вы это хотели сказать?
– Вы ее видели?
– Да, – ответил я.
– Она спрашивала обо мне?
– Она полагает, что выполнила всю свою работу и что
