Девушка для услуг - Сидони Боннек

– Виржини, ты слышишь меня?

Она слабо шевелится.

– Слушай меня внимательно, это важно. Я сейчас отсюда выйду.

Слегка трясу ее, чтобы полностью привести в чувство.

– Эй, ты меня слышишь?

Она вяло тянет меня за свитер и говорит:

– Я думала, что эти деньги меня спасут. Не бросай меня.

Мне ее не жалко. Шепчу ей в ухо свой план – медленно, чтобы она поняла.

– Я на тебя рассчитываю.

Толкаю дверь как можно осторожнее, чтобы она не скрипнула. Стараюсь не дышать. Выхожу из нашей темницы и попадаю в такую же тьму. Руки заменяют мне глаза. Впечатление, что я попала в очень маленький переходный шлюз. Моментально на что-то натыкаюсь и, больно ударившись о лестницу, падаю на четвереньки; в такой позе карабкаюсь наверх. Считаю ступеньки. Они высокие. Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Мне ясно, что наша темница находится под землей. Наконец вижу полоску света. Она очерчивает контур двери. За дверью люди. Ее нужно всего лишь открыть, но меня охватывает такой ужас, что я готова развернуться, сбежать вниз и закрыться в своем подземелье, чтобы не знать, чтобы не встречаться с ними лицом к лицу. Я стою на четвереньках, застыв на верху лестницы. Внезапно до меня доносятся какие-то звуки, голоса. Люди разговаривают, но я не улавливаю, веселый это разговор или серьезный. Где они нас заперли? Что хотят с нами сделать? Я встаю и открываю дверь.

Меня сразу оглушает запах. Запах Моники и Джеймса, их чистящих средств, которыми я пользуюсь ежедневно вот уже четыре месяца: здесь пахнет чистотой. Этого не может быть – неужели я у них в доме?! Открываю дверь немного шире. И вижу кладовую: это обычная комната, где хранятся консервы, бутылки, рулоны бумажных полотенец… Мне незачем было сюда заходить: в кухне всегда всего полно, так же как и в ванной комнате, и в прачечной. Я закрываю потайную дверь – никогда ее раньше не видела: она скрыта за той, что из коридора ведет в кладовую. Какое коварство! Я уже в коридоре, голоса становятся четче, но слов пока не разобрать. Смотрю на себя в зеркало. Мое лицо – запекшийся струп, сквозь который просачивается свежая кровь. На шее отвратительный бугор. Приглядываюсь повнимательнее: похоже, лопнул какой-то крупный сосуд. Кровь блестит на ране, я дотрагиваюсь до нее. Выгляжу я жутко, но мне плевать, страх переполняет меня и толкает вперед. Я провожу пальцами по белой стене, которая держала меня в плену многие недели, – на ней остается ярко-красный неровный след. Я отлично знаю, что эти следы не исчезнут, что меня никогда не попросят их оттереть: больше никаких ведер и тряпок! Кровавая полоса – это знак их позора и конца их власти.

Я рядом с гостиной, голоса все яснее:

– Нам надо решаться. Что будем с ними делать?

Узнаю голос Моники. Лайза уверенно отвечает:

– От Виржини нужно избавиться. Она вернулась за Саймоном, нарушила договор. Она слишком опасна…

Ее перебивает другой голос:

– Хорошо, избавимся, но каким образом?

Это Ева? Наступает молчание. Неужели в евангелии от Уайтов предусмотрено убийство, причем убийство умышленное? Как они оправдаются за это перед Богом?

– Кто голосует за устранение проблемы с Виржини?

Это голос Митчела. Мне кажется, я ослышалась! Значит, он взял дело в свои руки. Как страшно!

– Итак, большинство. Я запишу это в книге. Детали обсудим позже.

– А Эммилу? – спрашивает мужской голос.

Митчел отвечает:

– Ее присутствие пробило брешь в нашем единстве, ее тень проникла туда, где может обитать только чистота нашей веры. Мы все ощутили результат этого осквернения. И должны признать этот опыт напоминанием о нашей уязвимости, предупреждением.

Я узнаю тон проповедника – тот самый, из книги исповедей. Уж не Митчел ли автор молитв, евангелист их общины? Куда делся симпатичный сосед с его современными взглядами? Он продолжает:

– Мы не можем ее освободить, она носит вашего ребенка и слишком много знает. Выйдя из резиденции, она подвергнет опасности нашу общину, и в результате мы потеряем потомка. Эммилу надо держать под замком. Свяжем ее, будем по очереди сторожить и присматривать за ней оставшиеся шесть месяцев. Мы обязаны исполнить Божий замысел и довести его до конца. Господь предоставил нам второй шанс, и мы должны доказать, что достойны этого.

Митчел закончил свою проповедь. Он все сказал предельно ясно – прямо как нудный учитель катехизиса. Из них всех он особенно меня пугает.

Я подхожу ближе к центральному месту действия. Каждый шаг дается с трудом. Мне одновременно хочется и узнать, и сбежать, и посмотреть на них, и спрятаться… я хочу все и не хочу ничего. Я наблюдаю за ними в приоткрытую дверь. Они все здесь. Единая крепкая семья, уверенная в своем праве, полная решимости выполнить свое предназначение. Митчел, в серой рубашке, застегнутой до самого подбородка, с суровым выражением лица стоит около телевизора. Холли расположилась рядом с ним, прислонившись к стене. Она решительно сложила руки на груди и больше не кажется жизнерадостной, несмотря на пестроту в одежде. Моника и Джеймс сидят на диване, держась за руки; они у себя дома, поэтому занимают лучшие места. Сегодня они одеты одинаково, в иссиня-черный цвет. Ева устроилась на подлокотнике дивана, она выглядит еще более тощей, чем раньше; одной рукой она машинально приглаживает свои и без того прямые волосы. Джон стоит посреди комнаты – этакий семейный доктор. Дэвид и Лайза притулились бок о бок у эркерного окна, как двое старых облезлых попугайчиков. Подумать только, я всем этим людям завидовала…

У Холли лицо пепельно-серое. Она делает шаг вперед и указывает на Монику.

– Если бы не она, ничего бы этого не было! Это все она! – кричит Холли.

Все замирают. Митчел устремляет на нее холодный взгляд без намека на любовь.

– Это она нарушила договор, отправив Виржини домой. Ревность ослепила ее, она поддалась чувству мести и поставила под угрозу всю семью, лишь бы утолить свою ненависть!

Моника смотрит на нее в упор, надменно и невозмутимо. Впивается злым взглядом прямо в глаза Холли:

– Ревность? Да как ты можешь меня судить? Ты тоже ее испытала. Тебе не понравилось, но выбора не было. И ты давишься ею ежедневно, за каждой трапезой. Ну как, ты сыта, Холли? Нет, конечно, потому что объект твоей страсти и так прикован к тебе цепью на всю жизнь, а это – ревность навеки.

Моника торжествует. Митчел не двигается. Джеймс устало говорит Монике:

– Пожалуйста, веди себя