Девушка для услуг - Сидони Боннек
– Что ты ищешь? – спрашивает она.
– Библию.
– Библию?
Я не отвечаю. Молча встаю на колени и обшариваю землю вокруг. Нашла. Огромный том. Нащупав переплет, узнаю его потертую кожу, сетку прожилок. В темноте подвала это еще ужаснее и тошнотворнее. Я чувствую дыхание Виржини и ее запах. Пахнет ванильным дезодорантом, дешевой парфюмерией старшеклассниц. Ненавижу ваниль. Она чересчур сладкая, приторная.
– Тебе дали денег, чтобы ты сюда не возвращалась?
– Что?
– Десять тысяч – это тебе говорит что-нибудь? Они заплатили тебе, чтобы ты оставила им Саймона?
– Откуда ты знаешь?
– Они платят тебе каждый год?
Она не отвечает.
– Я видела суммы в бухгалтерской книге, в пятом доме.
Молчание.
– В пятом доме!
Да, думаю я, в том самом, где ты родила Саймона. Но вслух этого не говорю.
– Десять тысяч в год, чтобы бросить своего сына и найти им новую девушку… Это для тебя большие деньги?
Я чувствую ее замешательство. И не спешу, пусть потомится. Это моя маленькая месть.
– Почему именно я? Объясни.
Чем ближе я к правде, тем упорнее она молчит. Здоровой рукой я щиплю ее за ногу.
– Ну, отвечай!
– Ты делаешь мне больно!
– Я этого и хотела. Отвечай, Виржини.
– Монике нужна была еще одна француженка, чтобы Саймон говорил по-французски. И она хотела, чтобы это была приличная девушка с хорошим здоровьем, но оказавшаяся в полном дерьме.
Я стою как громом пораженная: приличная девушка с хорошим здоровьем, но оказавшаяся в полном дерьме! Да уж, точнее и не скажешь.
Из одного дерьма в другое.
У меня раскалывается голова. Боль давит на глаза. Я стараюсь держать их открытыми, хотя прекрасно понимаю, что это бесполезно, открытые или закрытые – в темноте все равно ничего не увидишь. Я снова прислоняюсь к ледяной стене. Уже знакомые запахи окружают меня густым облаком: плесень, ваниль, моча, мокрое дерево, воск, засохшая кровь. От этой вонючей мешанины желудок словно выворачивает наизнанку. Голод. Да, вот причина. Я не сразу это осознала. Я так голодна, что мне больно. Как будто мое тело выпило через соломинку все, что было у меня в желудке, и продолжает всасывать мои внутренности. Сколько дней мы здесь заперты?
– Виржини, ты знаешь, кто эти люди? Чем они здесь занимаются? Ты знаешь, что эти чертовы психи – одна семья, что они уже четвертое поколение плодятся через кровосмесительные браки? И все это во имя чего? Во имя чистоты. Чистоты рода, Божьего замысла. Они протестанты, но они извратили веру и даже написали собственное евангелие, чтобы узаконить свое безумие. Они всё исказили, их кредо – за наши поступки мы отвечаем только перед Богом! Любовь прощает все, верит всему, уповает на все, претерпевает все. Так написано в их Библии; этим руководствуются, это повторяют и заучивают наизусть все члены клана. Даже Льюиса заставляли глотать этот бред. Он не хотел, чтобы я читала Библию вместе с ним, – ну еще бы, ясное дело, ему запретили. Но в конце концов кровосмешение стало разрушать здоровье их потомков. Понимаешь?
Молчание Виржини сводит меня с ума. Слова хлещут у меня из горла грязным потоком. Резкий вкус рвоты пополам с желчью. Я уже не могу остановиться:
– Джеймс и Моника, кто они друг другу – кузены? В любом случае у них в жилах уже сто пятьдесят лет течет одна и та же кровь, не разбавленная свежей, а это чревато вырождением! Взять хоть болезнь Льюиса. Ведь это доказательство их исходной вины, начало вырождения! Знаешь, во что эти родители заставили его поверить? Что он переходное, эфемерное существо. «Это твое предназначение, твоя миссия на земле, прими ее. И уступи место брату». Однако от его болезни есть лекарство, я видела рецепт в кабинете Джеймса, но они его не лечили, потому что надо было очистить род, начать все с нуля. Подонки! Он умер из-за помешательства своей семьи, и никто не попросил у него прощения! Никто, Виржини!
Я даже не слышу ее дыхания. Такой доверчивой дурехе, без сомнения, тяжело переварить мой рассказ.
– Виржини, ты не поняла, что в этом и был их план! В том, чтобы ты согласилась уехать, оставить ребенка, закрыть рот на замок в обмен на толстую пачку денег и найти для них другую девушку! Просто с тобой все прошло иначе – ты сама увлеклась Джеймсом, и ему не было нужды глушить тебя наркотиком и насиловать. Очень удобно. Но ты оказалась неспособна посмотреть чуть дальше своего носа. Ты не замечала других таких же девушек, в чьих жилах текла свежая кровь, нужная, чтобы насытить старую кислородом, чтобы очистить ее, испорченную за полтора века, от одинаковых, уже отыгравших свое генов. Ты не замечала всех этих девочек, которых набирали из разных стран: из Словакии, Ирландии, Литвы, Румынии, Франции… Изолированных друг от друга, беззащитных девчонок, у чьих родителей не было средств или возможностей их защитить. Девочек, которых нужно было оплодотворить, сделать им ребенка. Нормальных девочек, таких как я. Ты ничего не поняла. Не поняла, что соседи – не просто соседи, а кузены, кузины, братья и сестры, с одними и теми же без конца повторяющимися генами; это община, связанная одной тайной, как круговой порукой. Как ты могла не заметить их противоестественное сходство – в лицах, жестах?.. Ты знаешь, кто такая Ирина?
Она не отвечает. Странно разговаривать в темноте, не видя собеседника.
– Ирина – это та девушка, что приехала после тебя и до меня. Я уверена, что она покончила с собой, когда обнаружила, что беременна и не может сбежать из резиденции. Ее родители до сих пор ее ищут, они румыны и все еще не знают, что с ней. Не знают, что она закопана в саду этой богатой английской семьи, которой они доверили своего ребенка. Не знают, что уже шесть месяцев дети, соседи топчут разлагающееся тело их дочери. Если бы ты все рассказала, если бы не согласилась на их условия… она была бы жива. И ее ребенок тоже. Мне повезло больше.
Молчание Виржини разжигает
