Девушка для услуг - Сидони Боннек

Но Монике плевать. Она продолжает:

– Тебе достались объедки, Холли. Бедный Митчел – он любит другую, но получил кузину в качестве, так сказать, утешительного приза. Кузину, неспособную к деторождению. Когда на тебе лежит проклятие…

Митчел делает шаг к Монике. Кажется, гнев в нем копился годами. Однако сейчас он – сплошное разочарование и горе. Он говорит негромко и спокойно:

– Моника, пожалуйста, не береди старую рану.

Но это еще не конец. В дуэли всегда есть проигравший, есть серьезно раненный, есть умирающий. Холли явно хочет ранить и потому объявляет:

– По крайней мере, я не трахаю своего брата.

Это замечание шокирует все семейство Уайт – то ли своей вульгарностью, то ли жестокостью.

Моника улыбается:

– Однако твой Митчел мечтал трахать свою сестру. Но родители выбрали младшего вместо старшего, Джеймса вместо Митчела. Реджинальд и Эйлин, папа и мама, да будет исполнена ваша воля сохранить чистоту нашей семьи!

В конце своего монолога Моника начинает плакать. Стена злобы, которой она отгородилась, рушится. Я помню этот плач: точно так же она рыдала за перегородкой, отделяющей ее комнату от моей. Какой человек способен вынести это безумие? Джеймс и Моника, брат и сестра, соединенные родительской волей. И Митчел, разочарованный старший брат.

Я цепляюсь за стену, чтобы не упасть. Я уже не в состоянии завершить путь, который привел меня сюда. Кому я могу это рассказать? Кто мне поверит?

Митчел говорит Монике:

– Пожалуйста, прояви уважение к моей жене. Когда Льюис заболел, это я проектировал наши дома, это я распланировал и освятил «Хидден-Гроув», это я придумал, как влить новую кровь в наши жилы, и это я спасу наше потомство. Однажды наши родители вернутся к нам. Мы снова будем полностью достойны своего имени и их уважения.

Несчастный любящий сын нашел свою роль в семье, возложил на себя миссию, в которую по-настоящему уверовал. Митчел… Я снова думаю об этимологии его имени, которое мне так нравилось: «Михаэль» на иврите значит «Богоподобный». Митчел, вождь всех ангелов. Отличный компаньон для барбекю, добрый дух резиденции. Парень явно возомнил себя богом. Митчел, вождь всех темных сил. Слово берет Ева, и ее тонкий голосок напоминает птичье щебетание:

– Митчел, неужели ты воображаешь себя добрым самаритянином, спасителем? И сколько нам стоит это спасение? У Дэвида и Лайзы ты тоже вымогаешь деньги? Тридцать, сорок тысяч фунтов за молчание – так-то ты уже много лет защищаешь нашу общину? Джеймс и Моника, вы тоже вносили свою долю наличными? И год от года она все увеличивалась, потому что, мол, хранить тайну становилось все труднее?

Митчел смотрит на Еву. Без тени смущения.

Они замечают меня не сразу. Мои окровавленные пальцы сжимают белые спинки стульев вокруг стола. Я помечаю обстановку в доме этих душевнобольных. Мы больше не притворяемся. Я продолжаю идти вперед. Поглаживаю скатерть – теперь она тоже безнадежно испорчена. Им нужна была свежая кровь. Я придаю их миру тот цвет, которого они заслуживают: цвет засохшей крови. Наконец попадаю в поле зрения Джеймса, и он теряет дар речи, только поднимает руку и указывает на меня пальцем. Холли оборачивается и ахает. Моника, у которой свое понятие о приоритетах, вскрикивает:

– Моя скатерть!

Я подхожу к ним, они отшатываются. Думаю, мое разорванное, покрытое струпьями лицо вызывает у них отвращение. В подвале, куда они меня упрятали, моего уродства не было видно, но здесь, при свете дня, оно их пугает. Чего я жду? Раскаяния? Извинений? Ничего. Править балом теперь буду я. Мне даже не нужно говорить, я хочу просто наводить на них ужас. Ева вжалась в диван, прикрыла рот рукой. Дэвид и Лайза в легкой панике – воробышков застали врасплох. Я провожу рукой по шее – там, где кровь еще свежая. Митчел пятится, это меня успокаивает: значит что-то на него все-таки действует. С их стороны – страх, неизвестность. Я счастлива, что они это осознают. Протягиваю к ним окровавленную руку, тихонько делаю шаг вперед, и они снова отступают. Внезапно посреди этого ледяного, тяжелого молчания раздается стук.

Тук-тук… Виржини сделала то, о чем я ее просила! Два удара во входную дверь. Она поняла мой план. Два удара подразумевают: «Я нашла пульт управления и сейчас открою ворота». Бросаюсь в прихожую. Дверь распахнута настежь. На полу вижу кучу сумок, которые она перерыла в поисках пульта. Виржини уже снаружи, она вытягивает руку, и ворота медленно открываются… слишком медленно. Хватаю со столика нож для бумаг. Бегу к своей сообщнице, смотрю, как края из черной стали раздвигаются, и уже мысленно вижу себя за ними. Но тут на Виржини обрушивается Джеймс, и она падает. Он бьет ее кулаком по спине. Жалкая сволочь! К нам бегут остальные, и впереди Митчел.

Иди сюда, мой вождь всех темных сил, я тебя жду.

Опускаю руку в карман и вынимаю разрезной нож. Перехватываю его, как кинжал, и, когда садистская копия бога приближается ко мне, вонзаю прямо ему в глаз.

Митчел с воем падает, зажимая глаз рукой. Джеймс бежит к нему. Ворота полностью открыты. Я поднимаю Виржини, она все еще в шоке от удара.

Приказываю ей:

– Соберись, осталось всего несколько метров.

Створки ворот начинают сходиться. Джеймс кричит в сторону дома:

– Вызовите «скорую»! Митч серьезно ранен! Seriously injured!

Джон бросается к ним. Я хватаю Виржини за руку и бегу, она просит отпустить ее и оседает на асфальт. У нее больше нет сил. Бросить ее и спасать собственную жизнь? А разве она это не заслужила? И в эту минуту я мысленно вижу Саймона. Сажусь перед ней на корточки и говорю:

– Виржини, надо бежать. Тогда мы сможем спасти Саймона.

– Эммилу!

Это Холли. Она неподвижно стоит и смотрит на меня. А в руках у нее ружье. Ружье Дэвида и Лайзы, ружье, которое украшало стену их гостиной. И она целится в меня. Я никак не могу связать эту женщину, одетую с богемным шиком, с таким грозным тяжелым оружием. Глаза ее пылают ненавистью. Она хочет отомстить за своего мужа и за годы семейного унижения, молчаливого презрения, затаенного стыда, за все, что она скрывала под ворохом пестрой одежды. Это ее минута славы и власти. Ей нечего терять, я не ношу ее ребенка. Джеймс кричит:

– Noooo, Holly, stoooop![60]

Холли его не слышит, она уже никого не слышит. Я думаю о воротах, которые отрезают меня от свободы. Виржини лежит на земле, свернувшись калачиком. Не надо было ее ждать! Если я