Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк
– Пятьдесят раппенов, – сказала она.
Керн уплатил.
– Можно позвонить по телефону? – спросил он.
Женщина кивнула.
– Налево в углу аппарат.
Керн взял телефонную книгу. Нойман… В этом городе были сотни Нойманов. Наконец он нашел нужный номер. Он поднял трубку и назвал номер. Женщина за прилавком внимательно наблюдала за ним. Керн раздраженно повернулся к ней спиной. Прошла вечность, пока с той стороны отозвался голос.
– Можно позвать фройляйн Голланд? – спросил он в черную трубку телефона.
– Кто ее спрашивает?
– Людвиг Керн.
Голос в трубке на мгновение замолк.
– Людвиг, – сказала она потом, как будто задохнувшись. – Людвиг, ты?
– Да. – Керн вдруг услышал стук своего сердца, тяжелый, как удары молота. – Да… это ты, Рут? Я не узнал твоего голоса. Мы ведь еще никогда не говорили с тобой по телефону.
– Где же ты? Откуда ты звонишь?
– Я здесь. В Цюрихе. В табачной лавке.
– Здесь?
– Да, на твоей улице.
– Почему же ты не заходишь? Что-нибудь случилось?
– Нет, ничего. Я приехал сегодня. Я уж думал, что не застану тебя. Где мы можем встретиться?
– Здесь! Приходи! Скорей! Ты знаешь дом? Квартира на третьем этаже.
– Да. Я знаю. А разве можно? Я хочу сказать, что там же твои хозяева.
– Никого нет. Я одна. Все уехали на субботу и воскресенье. Приходи!
– Да.
Керн положил трубку. Он оглянулся вокруг, плохо соображая, где он и что с ним. Потом он вернулся к прилавку.
– Сколько стоит разговор? – спросил он.
– Десять раппенов.
– Всего десять раппенов?
– Не так уж и дешево. – Женщина подкинула вверх никелевую монетку. – Не забудьте ваши сигареты.
– Ах да… конечно…
Керн вышел на улицу. «Только не бежать, – подумал он. – Бегущий человек вызывает подозрение. Надо взять себя в руки. Штайнер не побежал бы. Я пойду шагом. Чтобы никто ничего не заметил. Но я могу идти быстро. Я могу идти очень быстро. Быстрым шагом – это все равно что бегом».
Рут ждала его на лестнице. В подъезде было темно, и Керн не сразу ее разглядел.
– Осторожно, – торопливо и хрипло сказал он, – я грязный! Мои вещи на вокзале. Я не мог ни умыться, ни переодеться.
Она не ответила. Она стояла, перегнувшись через перила над пролетом лестницы, и ждала его. Он взбежал наверх по ступеням, и вдруг она оказалась рядом, теплая и настоящая, как жизнь, и больше, чем жизнь.
Она замерла в его объятиях. Он слышал ее дыхание и чувствовал касание ее волос. Он стоял неподвижно, и ему казалось, что смутная темнота вокруг него качается и грозит рухнуть. Потом он заметил, что она плачет. Он пошевелился. Она покачала головой у его плеча, не отпуская его от себя.
– Это ничего. Я сейчас перестану.
Внизу открылась дверь. Керн осторожно и почти незаметно повернулся в сторону, чтобы удержать в поле зрения лестницу. Он услышал шаги. Потом щелкнул выключатель, и в подъезде стало светло. Рут вздрогнула.
– Заходи! Скорее заходи!
Она потащила его к двери.
Они сидели в гостиной семейства Нойман. Впервые за долгое время Керн снова очутился в частной квартире. Комната была обставлена по-мещански, без особого вкуса – солидная мебель красного дерева, персидский ковер современного производства, несколько кресел с репсовой обивкой и торшеры с абажурами из цветного шелка. Но Керну она показалась миражом покоя и островом безопасности.
– Когда истек срок твоей прописки? – спросил он.
– Семь недель тому назад, Людвиг.
Рут вынула из буфета два бокала и бутылку.
– Ты подавала просьбу о продлении?
– Да. Я была в консульстве здесь, в Цюрихе. Они ее отклонили. Ничего другого я и не ожидала.
– Собственно, я тоже не ожидал. Хотя все еще надеялся на чудо. Мы ведь государственные преступники. Собственно, мы могли бы считать себя важными персонами, а?
– Мне все равно, – сказала Рут, ставя на стол бутылку. – Теперь у меня нет перед тобой преимущества, это тоже кое-что значит.
Керн рассмеялся. Он взял ее за плечи и указал на бутылку.
– Что это? Коньяк?
– Да. Лучший коньяк семейства Нойман. Хочу выпить с тобой за то, что ты снова есть. Без тебя было ужасно. И ужасно было сознавать, что ты в тюрьме. Они избили тебя, эти подонки! И все из-за меня!
Она глядела на него и улыбалась. Но Керн заметил, что она волнуется. Ее голос был почти сердитым, и рука ее дрожала, когда она наполняла бокалы.
– Это было ужасно, – повторила она, подавая ему бокал. – Но теперь ты снова есть!
Они выпили.
– Все было не так уж скверно, – сказал Керн. – Правда!
Рут отставила свой бокал. Она обняла Керна за шею и поцеловала.
– Теперь я не отпущу тебя, – прошептала она. – Никогда!
Керн смотрел на нее. Он еще никогда не видел ее такой. Она совершенно изменилась. Что-то чужое, непонятное, что раньше как тень стояло между ними, исчезло. Теперь она была откровенна до конца, и он впервые почувствовал, что она принадлежит ему. Раньше он никогда не был в этом уверен.
– Рут, – сказал он, – я бы хотел, чтобы потолок разверзся, и прилетел самолет, и мы улетели бы с тобой на какой-нибудь остров, где пальмы и кораллы и где никто не знает, что такое паспорт и разрешение на прописку!
Она снова поцеловала его.
– Я боюсь, Людвиг, что и там знают, что это такое. И там у них под пальмами и кораллами тоже крепости, и пушки, и военные корабли, и они следят за всеми еще больше, чем в Цюрихе.
– Да, конечно! Давай еще выпьем! – Он взял бутылку и наполнил бокалы. – Но и в Цюрихе тоже уже опасно. Здесь надолго не спрячешься.
– Тогда давай уедем!
Керн окинул взглядом комнату, штофные гардины, кресла и торшеры с желтыми шелковыми абажурами.
– Рут, – сказал он, взмахнув рукой как бы надо всем этим, – уехать с тобой было бы чудесно, и я себе никогда ничего другого не мог и представить. Но того, что здесь, тогда не будет, ты должна это знать. Будет только необходимость прятаться, и дорога, и сеновалы, и маленькие убогие пансионы, и страх перед полицией, если повезет. И тюрьма.
– Я знаю. Мне все равно. И ты не задумывайся об этом. Мне и так надо уезжать отсюда. Я больше не могу здесь оставаться. Эти люди боятся полиции, потому что я живу у них без прописки. Они будут рады, если я уеду. У меня тоже есть немного денег, Людвиг. И я стану помогать тебе торговать. Я непритязательна и,
