Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
Народные заседатели стояли у окна и о чем-то вполголоса разговаривали. Одного из них — с седой, но еще пышной шевелюрой, я хорошо знал. Это был Соломский, горный мастер с нашей шахты.
Другой — молодой парень лет двадцати пяти — внимательно слушал своего старшего товарища. О нем мне было известно только то, что он работает крепильщиком на шахте «Наклонная» и фамилия его Греков.
Я вышел из комнаты и заглянул на сцену. Там шли последние приготовления к началу суда, двигали столы, кто-то нес недостающие стулья, и мне ярко представилась моя первая встреча с избирателями. Тогда здесь было многолюднее: Василий Захарович, начальник шахты Ломов, председатель шахткома, представители комсомола и нашей бригады. Кругом веселье, разговоры, улыбки. Им-то что… А вот мне нужно было выступать…
И ничего — выступил, хотя поволновался изрядно. И, как водится в таких случаях, дал обещание: твердо стоять на страже советской социалистической законности. Но теперь все иначе. Со мной другие люди — народные заседатели, и нам предстоит решить дело так, как обещал шахтерам: законно и справедливо.
Я вернулся в комнату, пригласил народных заседателей на сцену.
— Встать! Суд идет!
Длинный стол под бордовой скатертью разделяет зрительный зал и судей, и мне не совсем удобно: там, в зале, среди своих ребят привычнее… Однако таков порядок, суд должен быть на виду у всех. И ты, председательствующий, в центре, за каждым твоим движением следят люди, и ты не имеешь права ошибиться, ты должен быть спокоен и зорок, как летчик во время взлета… И о чем это я думаю? Нужно о другом, о деле.
— Будет слушаться уголовное дело по обвинению Рыбина Гордея Лукича, — объявил я и глянул в зал.
Зал был полон. С правой стороны ребята из нашей бригады во главе с Данилычем; в переднем ряду осланцевщик Тетушкин, он высоко задрал свою редкую бородку и, рупором приставив ладонь к уху, приготовился слушать. Слева тоже знакомые лица. Черноголовый крепыш Андрей Ляшенко, бригадир и друг Николая Гнатюка. Я раскрыл дело, нашел обвинительное заключение и глухо сказал:
— Подсудимый, встаньте!
Рыбин встал. На мои вопросы отвечал спокойно, уверенно, и уже одно это как-то располагало к нему. До войны Рыбин работал на «Капитальной», затем служил во флоте, участник Великой Отечественной войны, дважды ранен, имеет награды: орден и пять медалей. Возвратясь с фронта, восстанавливал шахту — об этом говорили характеристика и грамоты.
Я объявил состав суда, а также фамилии секретаря, прокурора, адвоката и разъяснил права отвода. Рыбин доверял слушать дело. Но вот поднялся прокурор.
— Я заявляю отвод председательствующему народному судье Осокину, — баз запинки произнес он заранее приготовленную фразу.
— Какие у вас мотивы? — излишне спокойно спросил я, стараясь не выдать своего волнения.
— Мотивы? — переспросил Кретов. — Очень веские: председательствующий работал на этой шахте, лично знаком с подсудимым, и в целях объективности ему не следует рассматривать дело по обвинению Рыбина.
Ну конечно, моя догадка попала в цель: Кретов выдвинул мотивы, о которых знал раньше, но молчал…
— Михаил Тарасович, что же будем делать-то? — шептал Греков, обеспокоенный моим молчанием, но до меня как-то не доходили его слова, и я совсем не знал, как быть дальше…
Выручил Соломский. Он поднялся с кресла, оперся руками на стол и, обращаясь к шахтерам, глухим басом произнес:
— Мы, значит, с товарищем Грековым пойдем посоветуемся.
Они ушли при всеобщем молчании, а я остался на виду у всех за длинным судейским столом. Сотни глаз смотрели на меня и вместе со мной ждали: буду ли я председательствовать на данном процессе или нет?
Вот и случилось непредвиденное… Стройно шло заседание и вдруг — сломалось… «Ну и пусть отводят, — злился я. — Пусть потом кто угодно слушает дело. Хоть сам Кретов! Тише, Осокин, не горячись. Кретов не судья, и вовсе он не сломал процесс, а лишь использовал свое законное право на отвод судьи. И законно, а неприятно. И время остановилось… Скорее бы решали, что ли…»
Наконец по обе стороны от меня встали народные заседатели.
— Мы решили признать позицию прокурора ошибочной, — сообщил Соломский. — И ему, прокурору, в отстранении нашего народного судьи товарища Осокина от ведения дела отказать.
И сразу в зале оживились, заговорили.
— Судебное заседание продолжается, — объявил я.
Свидетели явились все, кроме Ломова.
— Он получил повестку? — спросил я.
Кто-то из шахтеров крикнул:
— С утра в шахту спустился.
«Почему Ломов так поступил? — подумал я. — Ведь он же своевременно получил повестку?»
Рыбин виновным себя не признавал. Он повторил свои показания, данные на предварительном следствии. Ломов был необходим как свидетель. Кто же из них прав? Я объявил перерыв на десять минут и поспешил к телефону, чтобы связаться с Ломовым. Он все еще находился в шахте. Я позвонил главному инженеру Боркееву:
— Иван Федорович! Очень прошу вас разыскать в шахте Ломова и сообщить, что его ждет суд, без него мы не можем решить дело. И еще прошу вас прислать паспорта креплений по третьему западному за прошлый и текущий годы. Они нужны экспертам.
Боркеев обещал выполнить мою просьбу.
Я вернулся в совещательную комнату. Кретов молча курил и смотрел в окно.
— Здорово же, Потап Данилович, вы заставили меня краснеть! — обратился я к нему.
Оторвавшись от окна, он холодно посмотрел на меня и, немного помедлив, ответил:
— Да это что? Смотрите, как бы не пришлось еще раз краснеть!
— За что? — удивился я.
— Например, за неправосудный приговор.
Мне не хотелось говорить с ним на эту тему, но я все же сказал:
— О том, какой будет приговор, еще рано судить, тем более при таких спорных доказательствах по делу.
— Видно, холодный душ вам не помог.
— Он показался мне горячим, Потап Данилович, слишком горячим…
— К такому душу я прибегаю в своей практике впервые, — сказал Кретов с неприсущей ему откровенностью. — И буду рад, если он вам пойдет на пользу. А что касается доказательств, то надо иметь в виду, что приговор, как правило, основывается на данных, которые с максимальной вероятностью подтверждают вину подсудимого: только полное признание подсудимым своей вины дает нам абсолютную истину.
— Признания бывают разные, — возразил я.
— Я имею в виду настоящее правдивое признание, — и Кретов, недовольно засопев, пошел на сцену.
Народные заседатели сидели на диване и о чем-то вполголоса беседовали.
— Пора на заседание, — сказал я, обращаясь к ним.
Соломский торопливо сделал последнюю затяжку и, вставая, заметил:
— Прокурор сегодня не в духе.
— Видно, наше решение не по нутру, — добавил Греков.
— Ничего,
