Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
— Вы тоже не можете быть объективным, товарищ Азуров, — резко перебил парторга Кретов.
— Могу, — твердо сказал Василий Захарович и в упор посмотрел на Кретова. — Могу, несмотря на то, что вы, товарищ прокурор, незаконно держали под арестом мою жену и что Михаил Тарасович, выходец из нашей шахты, мой лучший друг, могу потому, что я коммунист и правда для меня превыше всего. Вы только что, товарищ прокурор, убеждали нас, что Осокин не справляется со своей работой, допускает непоправимые ошибки, не понимает политики в борьбе с преступностью. Но разве все это соответствует истине? Конечно, нет. На мой взгляд, основное направление Осокиным взято правильно. Но он в своей работе допускает еще и серьезные ошибки. Вправе мы спросить это с товарища Осокина? Конечно, вправе.
От света, падающего из всех окон, и волнения лицо парторга побледнело, такое вот лицо было у него, когда он сообщил мне об аресте Бэлы Викторовны. Но сейчас были другие глаза — ясные и строгие. И все, о чем он говорил, тоже было ясно, а его суровые слова отдавались в сердце легким покалыванием. Только на какое-то мгновение мне подумалось, что он мог бы быть ко мне менее строгим и более снисходительным, подумалось и исчезло. Разве не я, а кто-то другой виноват в том, что все так вышло? Василий Захарович с методичностью и точностью добросовестного адвоката определял границы моей вины. Уж он-то знал меня больше, чем кто-либо другой здесь сидящий. Его внимательно слушали, никто не перебивал. Большие руки Ткачева неподвижно лежали на проекте решения, а Кретов по-прежнему смотрел в окно, давая понять всем своим видом, что ему давно известно все то, о чем говорит парторг. Но когда Василий Захарович внес предложение только указать мне на недостатки, Кретов резко повернул свое недовольное лицо к членам бюро и хрипло заметил:
— Ничего другого, товарищ Азуров, от вас и не ждали…
— Я еще не окончил и прошу меня не перебивать, — сердито ответил Василий Захарович на реплику. — То, что я сейчас скажу, вы действительно не ожидали, Потап Данилович. Разбирая ошибки народного судьи Осокина, мы не можем обойти стороной и другое: грубейшие ошибки прокурора Кретова.
— Вы заговариваетесь! — резко оборвал Кретов.
— Прошу соблюдать порядок, Потап Данилович! — строго предупредил прокурора Ткачев.
— Кретов допускает грубые ошибки, подрывающие социалистическую законность, и поэтому настало время поставить вопрос о возможности его дальнейшей работы прокурором, — закончил Василий Захарович и сел на свое место.
— Азуров сводит личные счеты! — запальчиво сказал Кретов. — Он мстит мне за жену!
Ткачев медленно поднялся и, опираясь руками о край стола, веско сказал:
— Азурова мы давно знаем, и поэтому зря бросаешь здесь, Потап Данилыч, необдуманные слова, совсем зря… Кто еще желает говорить?
Желали почти все. И не мои, а прокурорские ошибки оказались в центре внимания. Понял это, видно, и Кретов. Он уже не смотрел с безразличным видом в окно и не перебивал ораторов, а сидел прямо и сосредоточенно, словно подсудимый во время речи прокурора. Выступления в самом деле походили на прокурорские речи. Кретова обвиняли, приводя факты.
— Кто должен был в первую очередь помочь молодому народному судье? — спросил второй секретарь горкома. — Конечно, Кретов, опытный юрист. На самом же деле он ставил палки в колеса, где только мог: оправдывал кляузника Колупаева, занимался юридическим крючкотворством в суде, оторвался от общественности, проявляет бездушие.
Бездушие — это страшно вообще, а для прокурора и судьи — вдвойне, втройне. Не стараться понять другого человека, пусть даже преступника, они не могут, иначе как же тогда применять закон, как выносить решение, не будучи уверенным, что оно справедливо…
…Нелегко решать душой, но другого пути нет. И пусть я проведу еще много часов в раздумьях, но дело матери должен решить и законно и человечно. Возможно, и решение выносить не придется, и в статистических отчетах будет сказано о нем лаконично и сухо; «прекращено производством». Прекращено потому, что мать и сын примирились и стали жить вместе, сын добровольно обязался платить матери алименты.
А вот Кретов часто бывал несправедлив. И ему ничего не забыли, все припомнили: и незаконные аресты, и недооценку причин, порождающих преступления, и грубый неуживчивый характер, и неумение понимать преступников, а иногда и честных тружеников… Теперь мне было понятно, почему Ткачев пригласил на бюро много разных людей — от пенсионера Панаса Юхимовича до бригадира молодежной бригады Андрея Ляшенко.
— Я пришел к вам, Потап Данилович, — говорил Андрей, — чтобы как-то помочь разобраться в неясном деле Бэлы Викторовны, а вы как поступили? Взяли меня под подозрение: не хочу ли я выгородить преступницу, и даже больше — не соучастник ли я в краже из магазина? Ведь это же вы выясняли в личном столе, не судился ли я… А лучше бы вам, Потап Данилович, в свое время повнимательнее присмотреться к Семиклетову, глядишь, заметили бы у него особняк в два этажа да новенькую «Волгу».
Ткачев, весело улыбаясь, не сводил глаз с розового лица Андрея.
Я не узнавал Кретова. От страха ли, от раскаяния ли — трудно было определить отчего, — но он сник; его лицо стало серым, а орлиный нос заострился. «Вот и все, — подумал я, — вот и нет больше грозного Кретова…» Но, кажется, я ошибся. После бюро Кретов снова стал самим собой. Сдавая прокуратуру Титенко, он сказал на прощанье: «Вот-вот… не нужен стал, не гожусь… Но ничего: цыплят по осени считают…» Значит, на что-то еще надеется…
* * *
Я люблю помечтать, особенно дома, в полутемной комнате, облокотясь на письменный стол.
Прохладные маленькие руки плотно закрывают мои глаза, и я не пытаюсь освободиться от чудесных рук. Мне хорошо и покойно, я даже не спрашиваю, чьи это руки.
Полина… Или это только обманчивый сон? Но я чувствую, как край крышки стола больно впивается мне в грудь и локти, скользя по дермантину, расходятся в стороны. Она вернулась, насовсем вернулась в новый дом!
Я отрываюсь от стола, и мне становится необыкновенно легко.
— Прости! — шепчу я, веками касаясь ее ласковых пальцев, которые чуть вздрагивают. — Ты сегодня не уедешь? Ты останешься со мной?
— Навсегда с тобой…
— А институт?
— Там есть заочное отделение.
— Ты не сердишься больше?
— Нет.
— Я буду хорошим — всегда, всю жизнь, — тихо говорю я, боясь испугать руки, пахнущие осенним лесом…
