Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
Словом, ошибка в обвинении Бэлы Викоторвны стала очевидной. Кретов отнесся к этому весьма спокойно. «Пора бы тебе понять, Осокин, — нравоучительно сказал он, — что в нашей работе разное случается. Ошибка исправлена, и нечего о ней толковать». А я думал иначе: забывать такие ошибки нельзя. Тяжелым камнем ложится несправедливость на душу человека. Об этом нужно всегда помнить. Помнить в первую очередь тем, кто решает судьбы людей.
Теперь я многое знал. Сейчас бы я не только оправдал Рыбина, но и не привлек бы к ответственности Ломова. Опыт — великое богатство.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Двенадцать дней пробыл я в институте и сейчас возвращался довольный: экзамены и зачеты сданы, третий курс наполовину осилен. Стояло хмурое утро, собирался дождь. Но я не спеша шагал по главной улице Терновска, помахивая студенческим чемоданчиком. Под ногами шуршали сухие листья. Улица стала просторнее и шире. Я полюбил ее заснеженную, нравилась она мне и в зеленой листве, но и осенняя привлекала.
Еще издали я заметил начальника горжилуправления. Мы сошлись и приветливо поздоровались.
— А ты, Михаил Тарасович, нужен здесь позарез, — сказал он, проводя рукой по своей плотной шее. Я сразу подумал о торговой комиссии, но он буквально сразил меня новостью: — Квартира тебя ждет, — и, не давая опомниться, увлек за собой. — Идем, посмотрим, тут недалеко.
Многие семейные люди нуждались в жилье, и мне могли предложить подождать еще, хотя ждать было бы трудно. Я много тратил времени на ходьбу с шахты в город, особенно в распутицу.
Мы повернули направо в первый переулок, в конце которого высилось новенькое трехэтажное здание. Зашли к управдому, начальник горжилуправления взял у него ключи. Потом мы поднялись на второй этаж. Представитель исполкома подшучивал над моей холостяцкой жизнью, показал комнаты, кухню и коридор.
— Устраивайся, — сказал он на прощанье и ушел.
Гулкие шаги по деревянной лестнице затихли, а я все стоял с ключами и неизвестно к чему прислушивался. Вдруг где-то хлопнула дверь, заплакал ребенок. Стало тоскливо, квартира показалась слишком пустой и ненужной мне…
* * *
Еще в коридоре я расслышал шум в канцелярии. Щуплый, маленький мужчина, стуча кулаком по столу, высоким фальцетом отчитывал секретаря суда:
— Не учите меня, сам знаю свои полномочия. Я— Петухов!
— Без судьи я не разрешу проверки канцелярии! — сердито возразила Маша. Увидев меня, она обрадовалась.
— Гражданин, что вы хотите? — строго спросил я.
Тот резко обернулся, и его выцветшие брови сердито сблизились.
— Что за шутки? Я, кажется, не в исправительной колонии?
— Слово гражданин — почетное слово, — не спеша ответил я, стараясь определить, кто это такой. — Что вы хотите, гражданин?
Он еще больше рассердился и запальчиво произнес:
— Мне поручено сделать глубокую, — он подчеркнул: — да, глубокую проверку работы народного суда.
Я пригласил шумного посетителя в кабинет и спросил: кем он работает и есть ли у него удостоверение на право «глубокой» проверки, тут же заметив, что ревизии в суде поручаются делать компетентным лицам — юристам. Он по-прежнему держал себя вызывающе, заявив, что не с улицы явился, и что пора бы знать инструкторов горкома.
— Проверку в суде без предъявления документов я не позволю.
— Ах, так?.. — Петухов вскочил. — Вы еще пожалеете об этом!
— Не думаю.
— Вот это и плохо, — и, сильно хлопнув дверью, выбежал из кабинета.
Не мог же я не спросить у него документы, прежде чем разрешить ему делать проверку в суде. А он почему-то рассердился и ушел… Странный человек. Неужели и тут Кретов постарался и настроил инструктора против меня? На бюро нужны факты, и если не Петухов, так кто-нибудь другой постарается их отыскать… Поэтому нечего долго раздумывать, а надо попытаться самому разобраться в своих недостатках, чтобы потом объяснить и исправить их.
Я начал с того, что позвал Машу и спросил ее, почему нет на работе заместителя народного судьи. Она объяснила, что его срочно вызвали по служебным делам в комбинат и он уехал еще вчера. Она рассказала мне о всех делах, которые поступили в мое отсутствие, и как они были рассмотрены, о всех судебных новостях. Я слушал ее и успокаивался: все было в порядке, но она почему-то держалась настороженно и избегала моего взгляда, виновато отводя глаза.
— В чем дело, Маша? — спросил я ее в конце нашего разговора.
Она, желая скрыть свое смущение, дернула край скатерти и ткнула пальцем в фиолетовое пятно.
— Да тут Петухов кричал, что вас снимут с работы.
— Ерунда, Маша, — успокоил я ее. — Народного судью могут отозвать только избиратели, которые его избрали…
— Это так, — Маша намотала на палец скатерть. — Но в соседнем районе Яценко уже не работает, отстранили…
Кто и как отстранил судью Яценко, она не сказала: или не знала, или считала это само собой разумеющимся.
— Раз отстранили, значит, правильно, — уверенно сказал я. — И нечего тебе, Маша, напрасно расстраиваться, все нормально.
Она знала и о Кретове, и о Юзвук, и о Колупаеве, и о неладах с женой (секретари всегда все знают раньше других), но поняла, что обо всем этом говорить не надо, что я ничего этого не боюсь. Поняла и облегченно вздохнула.
— Иди, Маша, и спокойно работай.
Маша неслышным шагом покинула кабинет, и мне стало совсем легко — она словно унесла все неприятности. А теперь за дело, за работу…
* * *
В первую очередь нужно было разобраться с планами проведения общественно-массовой работы. Я достал свои заметки из стола и только сосредоточился, как с порога чей-то голос спросил:
— Можно?
Я нехотя поднял голову. В дверях стояла Ангелина Казимировна, о которой я уже давно ничего не слышал.
— Проходите.
— Не ждали? — спросила она, подходя к письменному столу.
— Не ждал, — признался я.
Ангелина Казимировна была в легком плаще, хотя на улице подморозило, срывался снег.
— Садитесь.
Она осторожно присела на мягкое кресло, сосредоточенно глядя мимо меня. На ее лице еще сохранился южный загар, но темно-коричневые веснушки отчетливо выделялись на широком носу.
— Я пришла к вам, Михаил Тарасович, за советом и помощью, — она сделала паузу, тихо вздыхая. — Мне очень трудно, я не знаю, как дальше жить…
Я достал из портсигара папиросу, закурил, предвидя трудный разговор.
— Мне кажется, Ангелина Казимировна, что вам надо начать свою жизнь по-новому.
— Я пыталась, но ничего не выходит: Клим
