Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
Пять книжек на предъявителя, которые Титенко обнаружил в чемодане Чмокина с двойным дном, и шаблон не давали повода усомниться в правдоподобности этих признательных показаний.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Я сидел у Титенко дома. Он только что приехал, и ему, видно, тоже не терпелось поделиться с кем-нибудь результатами своего вояжа по Южному берегу.
— А дальше? — спросил я, когда Титенко умолк.
— Обыкновенно: Чмокина этапируют из Крыма, следователь предъявит ему обвинение, и будет суд.
Мы оба довольно улыбнулись. Я сказал, что после поездки он стал самым заметным человеком в Терновске, еще никто не привозил из отпуска такого загара. Он отшутился: «Тому, кто трудится, и солнце помогает», — и спросил меня о новостях.
— Колупаев повержен в пух и прах, — довольно ответил я. — На поселке шахты «Комсомольская» было собрание, в нем принял участие Ткачев. Теперь для шахты-новостройки квартиры будут!
— Что же Колупаев говорил?
— В основном молчал. Когда его спросили: брал ли он деньги у владельцев домов, он плаксиво произнес: «Пожалейте мою старость»… «А куда деньги девал?» — был следующий вопрос. «Разошлись». — «А судье ты их давал? — «Нет!»
— Ну и как же: пожалели его?
— Вынесли постановление отдать под суд. Но Кретов почему-то тянет, хотя признание преступления, которое он так ценит, налицо…
— Тут имеет значение позиция областной прокуратуры, — сказал Титенко. — Ведь они ведут следствие… Завтра же переговорю об этом с начальником следственного отдела. Колупаева надо арестовать.
— Дело твое, Николай Иванович, как поступить в этом случае, но учти, я тебя ни о чем не прошу.
Он вдруг посмотрел на меня строго и осуждающе, словно говоря: «Неужели и ты страхуешься? Не ждал, не надеялся…»
— Ты должен потребовать от меня, как от коммуниста, стоять на страже законности и правды, а ты?..
— Спасибо, Николай Иванович, вовремя мне напомнил о главном, от которого я на этот раз чуть не отошел.
* * *
Василий Захарович заехал ко мне в суд и сказал только два слова:
— Бэла дома.
Но еще раньше, до того, как он сказал их, я понял, в чем дело: его выдал особый радостный блеск глаз счастливого человека. «Бобик» быстро бежал по асфальту, и мы трое — Василий Захарович, шофер и я — молчали, переживая приятные минуты. Счастье незнакомого человека поднимает настроение, счастье друга приносит радость. Василий Захарович не объяснил, куда мы едем, и так было понятно.
Из окна машины я увидел Бэлу Викторовну. Она стояла на крыльце, приветливо подняв руку.
— Не смотрите на меня так пристально, Михаил Тарасович, я обвиняемая…
«Пошутила она или всерьез?»
— Но вы дома, вас освободили.
— С меня взяли подписку о невыезде.
«Значит, всерьез». Еще не снято с нее тяжелое бремя, которое вмещается в одном слове — «обвинение», еще предстоит борьба за правду.
— Поздравляю вас! — горячо произнес я. — И пусть вас ничто не волнует.
— И подписка?
— Да.
— Мамочка! Мамочка! — услышали мы детский возглас. И тут же калитка открылась и во двор вбежала худенькая девочка с голубыми бантами в косичках.
— Моя Лорочка, — с гордостью сказала Бэла Викторовна. — В первый класс пошла…
Девочка подбежала к матери и, прижимаясь к ней, посмотрела на меня настороженными глазенками.
— Ты, мамочка, больше никуда не уедешь? — спросила она, тревожно переводя взгляд то на меня, то на машину на улице, на которой мы приехали с Василием Захаровичем.
— Не уеду, дорогая моя, — успокоила девочку мать, целуя ее льняные волосы. — Кушать хочешь?
— Я немножко погуляю, мамочка, а потом покушаю, — сказала Лорочка и, весело подпрыгивая, скрылась за калиткой.
— А где же сын? — спросил я.
— Он у нас футболист, — ответил подошедший Василий Захарович. — С утра до вечера гоняет мяч…
В доме приготовились отметить возвращение хозяйки. На столе в самом центре серебрилась головка шампанского, а вокруг были расставлены закуски.
— Чего-то не хватает, — загадочно произнесла Бэла Викторовна, смотря мне в глаза.
Я глянул на стол и ничего недостающего не обнаружил.
— Ну, чего?
— Горчицы, — догадался Василий Захарович и бросился на кухню.
— Нет, — сказала Бэла Викторовна. — Ее здесь не хватает.
— Она не смогла, — неопределенно сказал я и отвел глаза в сторону.
— За целое лето и ни разу не смогла приехать? — удивилась Бэла Викторовна.
— Она была в Николаеве, у родителей.
— Вот и горчица, — сказал возвратившийся Василий Захарович и поставил на стол стеклянную баночку.
Мы вдруг улыбнулись «догадливости» Василия Захаровича. Он внимательно посмотрел на меня, а потом на Бэлу Викторовну и серьезно сказал;
— Ты права, Бэла, Полины здесь не хватает.
«И всю жизнь будет не хватать, если буду сидеть сложа руки, — подумал я. — Завтра выходной день — вот и поеду».
* * *
Я выехал первым автобусом в пять утра, а через два с половиной часа уже шел по знакомой асфальтовой дорожке. Скверик дремал в тени общежития, и на скамейках не видно было ни души. «Рано прибыл, — решил я. — Спят еще студенты». Нужно было подождать. Шагая по дорожке взад и вперед, я, не переставая, размышлял о том, как добиться примирения, какие сказать слова, чтобы убедить Полину. Повторить все то, что было в моих письмах? Но она ни разу не ответила, может быть, и не читала их и наверняка не знает правду.
В коридорах общежития хлопали двери, шумела где-то вода, слышался смех. Студенты пробуждались. Я постучал в знакомую дверь, надеясь, что откроет Полина. Но за дверью стояла непонятная тишина. Неужели спят еще? И вдруг сзади меня окликнул знакомый голос. Я быстро обернулся и увидел студента Сергея.
— Мне нужно поговорить с Полиной, — сказал я.
Сергей почему-то смущенно улыбнулся, то снимая, то надевая очки, и ничего не отвечал.
— Они только что ушли, — наконец нарушил он свое молчание. — Впрочем, если хотите, можете обо всем сказать мне.
— Я подожду.
— Они ушли надолго.
Я не стал спрашивать, куда и зачем ушла Полина с девушками: студент был не расположен к откровенности со мной. Но в его предложении «обо все сказать» было что-то обнадеживающее…
— Скажи Полине, что я буду ждать ее каждый день, каждый час, каждую минуту…
* * *
Сейчас все в деле Бэлы Викторовны казалось проще и яснее. Сторож вдруг «вспомнил», что заведующая разрешила ему задержаться с выходом на пост не больше чем на один час, пока еще было светло, а он по своей инициативе удлинил это время. Обвинение в продаже «левой» воблы тоже отпало. Бэла Викторовна объяснила такое положение пересортицей: на базе вместо одного сорта был отпущен другой, более
