Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
В зале зашумели: публика оценивала слова Ломова.
Эксперты дали расплывчатое заключение. Они считали, что Рыбин как начальник участка обязан был контролировать геологическое состояние в лаве, и тогда была бы, по их мнению, реальная возможность своевременно обнаружить опасные изменения в кровле и принять меры к предотвращению аварии.
Кретов к обвинительной речи подготовился заранее, вначале он остановился на значении строгого соблюдения правил безопасности в шахте, затем перешел к сути дела.
— Можем ли мы, товарищи судьи, сомневаться в вине подсудимого Рыбина? — спросил он, обращаясь к притихшему залу. — Да, можем. Основание для сомнений, на первый взгляд, есть. Но это только на первый взгляд. При глубоком же анализе доказательств: показаний свидетелей, выводов комиссии и заключения экспертизы — эти сомнения отпадают, ибо вина Рыбина подтверждается с максимальной вероятностью, переходящей в достоверность…
Кретов долго и сложно доказывал виновность подсудимого и в заключение попросил суд приговорить Рыбина к двум годам лишения свободы.
В выступлении прокурора не было ни полной ясности, ни убедительности. Зал напряженно молчал. Люди ждали, что скажет адвокат.
Торчковский начал без всяких вступлений. Он сразу же что называется атаковал Кретова.
— О возможности защиты на предположениях я не говорю, — отчеканил он. — Но обвинять на предположениях, как это делает уважаемый товарищ прокурор, — голос его взлетел на самую высокую ноту, — невозможно! Недопустимо! Противоестественно!
Зал одобрительно зашумел. Слова адвоката пришлись шахтерам по душе. И мне тоже.
Торчковский выступал не менее часа, его не перебивали. Он попросил оправдать своего подзащитного.
В последнем слове Рыбин был краток.
— На усмотрение суда, — только и сказал он.
Я собрал со стола все бумаги и объявил:
— Суд уходит на совещание для вынесения приговора.
* * *
И вот мы снова в совещательной комнате. Никто не имеет права заходить сюда.
— Так что будем делать, товарищи народные заседатели? — спросил я, присаживаясь к столу.
Соломский опустил руку в карман своих брюк и сказал:
— Давайте пока покурим.
Его медлительность раздражала. Там полон зал людей, там ждут нашего решения, а он…
— Мы должны в первую очередь разрешить два основных вопроса: было ли совершено преступление и кем оно совершено, — напомнил я статью из уголовно-процессуального кодекса. — Как вы считаете, товарищ Греков?
— Тут что-то не то… — произнес Греков, его лицо было сосредоточено. — Тут, по-моему, прокурор разошелся с правдой.
— А адвокат? — спросил Соломский, жадно затягиваясь папиросным дымом.
— Да вроде бы дельно говорил, — ответил Греков.
Соломский не спеша погасил в пепельнице окурок и сказал:
— Я согласен с адвокатом: Рыбина надо оправдать.
— Допустим, — сказал я, не желая сразу высказать свое мнение: Кретов научил. — Но как все-таки вы считаете: имело ли место преступление?
— Хм… — Соломский опять закурил, затянулся и выдохнул целое облако дыма. — Глинистый сланец, да еще с водой — капризная штука, он, как кисель, плывет, иной раз ничем не удержать; пары стоят себе, а кровли над ними-то и нет…
— Но все-таки можно было удержать кровлю? — спросил я, хотя знал, что не всегда можно.
— По-моему, там вовремя приняли меры, но жимануло — и все тут… Стихия.
«Об этом мне уже сегодня напоминали», — подумал я и вслух сказал:
— Раз не было преступления, то вопрос о преступниках отпадает, так, что ли?
— Не согласен я! — вскочил Греков. — А Ломов что же? Почему он юлит?
— Да-а, — протянул Соломский. — Ломов показывает не совсем ясно. Не скрою, мне непонятно, отчего бы это?
— Боится, чтоб и ему не влетело! — горячился Греков. — Не зря же он прятался в шахте.
— Давайте конкретнее, — остановил я народных заседателей и, полистав дело, принялся читать вслух акт комиссии, расследовавшей несчастный случай.
Специалисты признавали нарушения правил техники безопасности, а следовательно, и само преступление.
Тогда кто же совершил это преступление? Если не Рыбин, то… Ломов? Метод исключения? А почему бы и нет. Ведь обвинял же Рыбина Кретов таким образом, дойдя в своих рассуждениях до максимальной вероятности. Но по отношению к Ломову есть нечто гораздо большее — достоверные факты, которые подтвердили в суде свидетели.
Теперь было ясно, почему он уклонялся от явки в суд: чувствовал свою вину и струсил… А вот о Рыбине этого не скажешь. В отличие от Ломова, он не кривил душой и вообще держался, как человек, который не совершал преступления.
Греков не сомневался в вине Ломова, но сомневался в другом: можно ли его судить? Я разъяснил, что рассматривать дело Ломова суд сейчас не может, но имеет право возбудить против него уголовное дело и определение об этом направить прокурору для расследования.
Допустим, такое определение суд вынесет, а дальше что? Будет ли это правильным? Все-таки Ломов начальник шахты…
Я сидел за чистым листом бумаги и все время чувствовал, как шумят и волнуются шахтеры в ожидании приговора.
— Чего там думать, товарищ судья, — решительно сказал Греков, — только из-за Ломова погиб врубмашинист. Если бы Ломов…
Да-да, если бы Ломов выполнил свои обязанности как следует, то не ушел бы навсегда от нас Николай Гнатюк. Я выронил ручку, вспоминая… Вот Николай возвращается в общежитие усталый и радостный: «Два цикла дали!»…
— Так вот я и говорю, — прерывает мои короткие воспоминания Греков, — если бы Ломов сам пролез в ту лаву…
— Не в этом дело, — рассуждает Соломский. — Начальник шахты не в состоянии бывать во всех выработках.
— А в чем же тогда? — обернулся я в сторону Соломского.
— Тут загвоздка в причине завала, товарищ Осокин, — сказал он и замолчал.
— Но ведь комиссия доказывает, что паспорт на крепление был дан неправильно, — вмешался Греков.
— Разве что комиссия доказывает… — повел плечами Соломский. — Возможно, я и ошибаюсь, возможно, проявил беспечность Ломов…
— Так будем или не будем возбуждать дело против Ломова?
— Будем, — ответил Греков.
— Пожалуй, можно, — сказал Соломский. — На следствии разберутся…
* * *
И опять зал. Теперь он набит до отказа, наверное, сошлась вся шахта. Я оглашаю приговор. Стараюсь не торопиться, яснее произносить слова:
— Народный суд приговорил… — в зале кто-то глубоко и с надрывом вздохнул, и этот вздох был услышан всеми. «Неужели не ясно, что Рыбин будет оправдан?» — пронеслось в моем сознании. Впрочем, кто знает, о ком был вздох…
Сдержанно и продолжительно зашумели аплодисменты; люди не восторгались приговором (какой уж тут восторг, раз дело дошло до приговора), они просто одобряли решение суда. Один Кретов был явно недоволен.
Определение о возбуждении уголовного дела против Ломова не было оглашено — так мы решили в совещательной комнате. Но Кретову я сказал о нем по выходе из-за
