Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

теперь вот завтра мы поедем ловить артелью. Запас ничей — ни Чехминева, ни Утенова — ничей. Всей артели. Поедем не от хозяина — и не хочется иметь своего собственного невода. Не хочется, понимаешь? Разве это не свобода? И такое понятие дали коммунисты. Они многое знают. Я все думал, что отец такой же, как все отцы, — добрый для детей. Вот наш Андрей, он голову оторвет тому, кто обидит его детей. Мой отец тоже добрый, Андрею он корову отдал беспрекословно. А знаешь, что он мне сказал? Я просил его записать в партию. Ну, говорит, сынок, отцы детей в партию не записывают. Заслужи, подай заявление, а партия разберет, принять тебя или не принять. Вот как он сказал. Понимаешь?

Опять Федору показалось, что Надежда не так поняла его. Он не мог рассказать, что его волновало, и страдал от неумения передать свои мысли. Снова он начал толковать ей о том, что Лунин, его отец, Авлахов, Булин — это особенные люди. Чтобы стать такими людьми, надо или много учиться, читать, или много пережить горя и хорошо узнать жизнь, или родиться таким.

Надежда сняла свою руку с плеча Федора, он тоже опустил свою руку. Он перестал говорить, и наступило беспокойное, непривычное для них молчание. Раньше они находили столько тем для разговора, что невозможно было обсудить в один вечер. Они говорили о свадьбах, крестинах, о лове, о праздниках, гулянках, пели частушки, бегали друг за другом, или сидели на лавочке, обнявшись спокойно, бездумно, затихшие, счастливые. Это было такое блаженное состояние, которое заставляло их забывать все на свете. Сейчас Федор говорил о чем-то непонятном.

— Ты не понимаешь! — с горечью сказал он.

Надежда вдруг обняла его и крепко поцеловала. У него закружилась голова, и он тяжело сдавил ее плечи. Но она с силой освободилась от объятий и сказала совершенно другим голосом, какого он раньше не слыхал, решительно и твердо.

— Вот что! Об этом я долго думала. Слушай! У нас, ведь, как водится? Гуляет с девкой парень, — он уж как бы хозяин девки. И я тоже, как тебя полюбила, и как только вдвоем останемся; власть уж эту хозяйскую признаю. Ты вот на отца своего дивишься. Я тоже на него дивлюсь. Я наших коммунистов люблю, может быть, больше, чем ты. Осипа Булина тоже люблю. Мне он нравится. Что смотришь?.. Люблю иначе, чем тебя. Не думай плохого! Но порой мне кажется — вовсе я тебя не люблю… Так, просто, с кем-нибудь гулять надо. А мне и гулять-то с парнями неохота. Знаешь, — приблизилась она к Федору и положила руку на плечо. — Бросим это ухаживание, надоело. Давай-ка, махнем с острова куда-нибудь… На фронт уйдем… Драться будем! Вот жизнь завоюем. А то живем на острове, как в темнице.

Затаив дыхание, Федор, не перебивая, слушал. Он понимал одно: она совсем другая, совсем не такая, какой он знал ее раньше. Сколько вечеров провел он с нею. Она была покорная, тихая. Правда, иногда Надежда была слишком грубой.

— Так вот ты какая, — с усилием сказал он. Ему казалось, что он теряет ее.

— Такая… Счастье еще далеко, Федя… Его надо завоевать.

— Ну, что ж, — с решимостью подал он руку. — Поздно сегодня. Поговорим после.

И они расстались без обычного поцелуя.

IX

Чуть свет к неводу Утенова на берег пришла Серафима, великанша, в короткой, из мешковины юбке. Толстые красные ноги ее были босы, она ходила босой вплоть до заморозков, зимой вовсе не показывалась на улице. За спиной она несла глубокую корзину из дранки. За Серафимой шел маленький, в заплатанном пиджачке, ее муж Важненький, как звала его Серафима. На нем полотняный фартук из старого паруса, на ногах — перевязанные веревочкой опорки, не гнущиеся закоженевшие головки сапогов. Сзади, неловко подпрыгивая на ходу, в высоких рыбачьих сапогах, в ситцевом платье, раздувавшемся по ветру, шла их пятнадцатилетняя дочь Маня, на голове у нее был широкий платок, завязанный подмышками.

Серафима оглянулась по сторонам и, не видя никого на набережной, довольная, промолвила:

— Слава богу, пришли первые! Помог бы господь рыбку наловить, — она поставила корзину на землю и, вынув узелок, прошептала над корзиной: — Озеро бы рыбы, река — молока. Будьте вы, мои слова, крепки и лепки отныне и до века. Заключаю крепким замком и ключ в воду.

Важненький устало опустился на бревно. Подошла отставшая Маня; Серафима села рядом с мужем, развязала на коленях узелок, вынула кусок хлеба и десяток пареных ершей, круто посыпанных солью. Подставив чурбан, Маня села напротив матери. Серафима разделила хлеб пополам и половину отдала мужу, другую разломила с дочерью. Ершей Важненькому дала пять, Мане — три, себе оставила два.

— Лучше здесь поснедать, чем опоздать, — сказала она. — Кушайте на здоровье! Сладкая ежа не придет лежа.

Важненький быстро съел хлеб и рыбу, Маня давилась костями. Серафима ела долго, откусывая крохотные кусочки хлеба и посасывая ершей с хвоста.

Когда она закончила свою порцию и сложила платочек, в котором была завернута раньше пища, Важненький сказал:

— Покурить бы теперь недурственно!

— Теперь можно, — Серафима достала из кармана юбки полинявший черный кисет с вышитыми крестиком словами: «Кого люблю, тому дарю». Оторвала клочок газеты и подала Важненькому. Тот живо подставил клочок желобком. Серафима насыпала в желобок табаку. Ей показалось много, и она отбавила табаку; муж покорно следил за ее движениями. Серафима сложила кисет и снова сунула его в юбку.

Важненький закурил, сладко жмуря маленькие глазки. Серафима заметила:

— Вот, Важненький, хотел курить сразу с постели. Разве после еды не лучше? Голова меньше кружится. Правда?

— Совершенно прависсимо, — произнес Важненький. Он когда-то работал на почте сторожем и перенял от чиновника, своего начальника, эти слова.

— Приляг, Маня, поспи! — Серафима положила голову дочери к себе на колени и закрыла зябкую спину полой своего непомерно широкого ватного пальто. Маня сразу уснула.

Важненький, выкурив цыгарку, тоже прилег на колени жены сбоку. Серафима прикрыла и его другой полою пальто. Она сидела над мужем и дочерью, как наседка, зорко поглядывая по сторонам.

На углу здания исполкома показался Егор Байков с тринадцатилетним сыном. Комбед не хотел включить сына в список артели, но Егор слезно умолил, ссылаясь на многосемейность. Он готов был взять на ловлю и другого сына, но в этом ему отказали.

Завидев Серафиму, он подошел к ней и с завистью сказал:

— Втроем поедешь?

— Да, всех взяла. Маню одну не оставишь дома. Вдруг ее напугают злые люди? А Важненький — он ловок, не смотри, что с наперсток. Мал золотник,