Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков
Утенов вышел на улицу. Было уже темно. На церковной горке слышались песни и гармоника. Проходя мимо дома Ивана Жгутова, в не занавешенное окно он увидел Ивана, что-то говорившего сыну Федору, который сидел за столом у миски с ухой. Анна, жена Ивана, возилась у печи.
Игнатий Федорович постоял немного, отошел в сторону и снова вернулся. Несколько раз прошелся около дома. «Новые правители», — прошептал он с угрозой. Схватил круглый булыжник и, весь налившись ненавистью, изо всей силы бросил в окно. Камень с треском врезался в раму, стекла звенящим дождем посыпались на землю. Утенов одним махом метнулся за угол и побежал на задворки, скрываясь в темноте.
VII
Как только камень с визгом ударился в раму, Федор тотчас выбежал на улицу. Где-то на задворках он услышал треск изгороди, и сразу все смолкло. Он бросился туда, полез в соседний огород, прислушался. Постояв, возвратился к своему дому. Отец стоял на крыльце.
— Убежал, — сказал ему Федор.
— Да, дожидаться не будет, — ответил на это Иван.
Кругом было тихо. Далеко играла гармоника, да, как обычно в ветер, шумело озеро.
— Я и говорю, Федя, — сказал отец, переступая порог избы. — Мало нас… Заткни-ка чем-нибудь окно, а я пойду на завод, — надо присмотреть за сушкой рыбы.
Он надел нагольный овечий полушубок, надвинул картуз на голову и пошел было к двери, но увидел, что жена Анна, прислонясь к печи, беззвучно плакала. Ее худые плечи вздрагивали. Иван постоял около нее и молча вышел из дома. Звякнула щеколдой калитка: он был уже на улице.
— Мама, не надо, — сказал Федор, неловко касаясь рукой плеча матери. — Я сейчас заделаю окно.
— Сожгут нас, сынок, помяни мое слово. Сердитые на нас кулаки. — Она вытерла фартуком слезы на глазах и прошла за занавеску, где спали дети Андрея. Оттуда слышно было, как она шептала над ними: — Ангельчики мои…
Федор сходил в сарай, напилил досок, приколотил их снаружи к косякам, занавесил окно лоскутком паруса. Мать, истопив печь и заметя в ней помелом, садила на листах снеток: улов Федора. Она не удивилась и не обиделась, что Андрей не принес домой своей доли рыбы; она понимала, что сын хочет отделиться; в этом не было ничего обидного, — сын вырос, обзавелся своей семьей, и ему надо заводить свой дом.
И когда, наконец, Андрей и Настя пришли от Утенова, Анна просто спросила:
— Высушили снет-то?
— Мама сушит, — смущенно ответила Настя.
— И хорошо. Уха на плите: покушайте.
— Мы ели.
Андрей хмурился, ходил от лавки до умывальника и все не решался сказать матери. Анна глядела на него с любовью: такого здорового сына подняла. Он сел на лавку и, облокотившись на стол, долго барабанил по столу, пока Федор не нарушил молчания.
— Ты отдельно будешь сушить рыбу? Зачем это? — спросил он.
— А затем, — сердито произнес Андрей. — Делиться хочу. У меня своя семья!
Мать подошла к нему.
— Андрюша, да разве мы держим? Только не тяжело ли вам будет? Ведь дома и отец и я, Федюшка, поможем все. Может, прожили бы как-нибудь? Немного ведь нас, не помешаем. Да и Федю того гляди в солдаты возьмут.
Андрей сумрачно взглянул на мать: а что, если возьмут в Красную Армию и старшие возрасты, его годы? Где лучше проживет Настя с детьми: у отца или у Игнатия Федоровича? И он решил, что у Утенова его семья проживет спокойнее, сытее.
— Все равно я ухожу к тестю, — сказал он. — Только вот, мать, как насчет моей части в имуществе?.. Оценить бы все надо, чтоб без обиды…
— Да чего оценять-то? — удивилась мать. — Изба да корова, — вот и все имущество.
— Я бы корову взял, — выдавил из себя Андрей.
— Конечно, берите, у вас ребята, — без молока как же? Сено есть. Берите!
Шумно отворилась дверь, и вошел Иван. Все как-то присмирели. Андрей мрачно глядел в угол. Федор сказал отцу:
— Андрей делиться хочет.
— Делиться! — удивился Иван. — Делиться? — повторил он. — А мы, Андрей, о коммуне мечтаем. Делиться?! Да ты что, в царское время, что ли, живешь? — Он обвел глазами голые стены избы. — Ну, какое же добро от отца хочешь?
Но Андрей не мог говорить от волнения, у него дрожали челюсти. Анна рассказала, что он хочет получить корову и уйти жить к Утенову. Иван махнул на это рукой.
— Зачем уходить? Живите здесь! Неужели думаешь, постройку затевать? Надорвешься к чорту и все, никакой постройки сейчас не выйдет. Ни хлеба, ни леса, ничего пока нет. Оставайтесь здесь. А я с матерью, да с Федькой займу шигинскую квартиру, — нам хватит. Зря старик живет в кооперативном доме, — неслед ему там жить. Вот тебе и выход из положения. Все тебе оставим — и стол и лавки. Живите на здоровье, если уж с отцом тесно? Я думаю, на этом и покончим.
— По-моему, так, — сказал и младший сын. Его поразило решение отца. Самый верный выход. Андрею оставалась хотя и плохая, холодная, но все же изба. Зачем идти на подворье? — А Шигин-то как? — все же позаботился он.
— Шигина к Валукиным вселим. Пусть себе на революцию судачат… Да, впрочем… Их надо бы переселить в другое место…
Но такое решение отца не понравилось Андрею. Он сразу же сообразил, что в случае прихода белых за выселение Шигина из его дома попадет и ему: каждый скажет, что и он и отец действовали по уговору. Нет, он не хотел оставаться в доме отца.
— Я перейду к Игнатию Федоровичу, — сказал он.
— Вот как? Значит, от отца-коммуниста хочешь отойти? Так понимать, аль нет?
Андрей промолчал.
— Как бросили камень в окно, так и струсил?
— Какой камень? — удивился Андрей.
— Не видел, что ли? — Иван отдернул лоскуток паруса от окна.
— Нет, я не знал, — сказал Андрей, разглядывая расщепленный переплет рамы.
— Не знал? — раздумчиво произнес Иван. — Не знал. Что дома, что на квартире Шигина, — везде борьба… Ну, мне пора, — сорвался он с места. — Решай сам, Андрей! Бери, чего надо, мне не жалко. Мать, я приду часов в двенадцать, заседание у нас, — и он, как ветер, пронесся по избе и скрылся за дверью.
— Делай
