Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

— Заходи, когда-нибудь, побалакаем, — распрощался Батажников и пошел по набережной упругий и скользкий, как налим.

V

Петр Ионович Шигин занимал в своем прежнем каменном доме, во втором этаже, кухню и маленькую комнатушку при ней, где раньше спала кривая кухарка Пелагея. Жена у Петра Ионовича умерла год назад. Пелагея, прожившая у Шигина двадцать лет кухаркой, осталась верна хозяину; старой деве некуда было идти. Шигин ее не гнал, и она обитала в той же кухне, в которой жила двадцать лет, только спала на полатях, вместе с дочерью Петра Ионовича, Симой. Готовить, как прежде, с утра до поздней ночи, теперь было нечего. Пелагея варила изо дня в день уху, и, сварив, подметя пол, заваливалась на полати. Старая дева отдыхала на старости лет. Ей жалко было хозяина, но в душе она была очень довольна: не стало никаких хлопот. Богомольная, она не переставала шептать про себя молитвы. Никто ее за весь день не тревожил. Вечером она ставила самовар, снова варила уху и, накормив хозяина и Симу, опять подымалась на свои полати. Рыбу им приносили ежедневно. Приносили обычно поздно вечером, тайком, осторожно подымались по черному ходу на кухню и, высыпав рыбу в блюдо, скоро уходили. Петр Ионович строго внушал, чтобы долго в квартире не задерживались. Впоследствии он распорядился оставлять рыбу в дровяном сарае. Так что для Пелагеи не стоило никакого труда собирать улов. Она спускалась вниз и находила фунтов пять-шесть свежей рыбы — ершей и окуней, иногда оказывалась и крупная рыба — щука, лещ. Петр Ионович по рыбе узнавал благодетеля. Он знал, у кого какие есть снасти, кто что мог изловить. Встречаясь иногда на улице с рыбаками, он тихонько благодарил за благодеяние и никогда не ошибался. Если же он сомневался, то помалкивал до тех пор, пока благодетель сам не объявлялся. Петр Ионович прекрасно знал, кто его друзья и сколько их. Он еще не терял надежды на возвращение старой жизни.

В тот вечер Петр Ионович не выходил из дома. Он рылся в сундучке, искал пенковую трубочку, подаренную помещиком Коробинским. «Как-то поживает Викентий Львович? — подумал Шигин. — Теперь, при немцах, снова вошел во владение поместьем, потихоньку устраивается, поди, жатву собирает?».

И он перенесся мысленно во Псков, где стояли немецкие войска. Поместья, предприятия, лавки возвращались прежним владельцам. Петр Ионович был хорошо осведомлен о положении в городе. Там жил его сын Леонид, прапорщик, и иногда посылал о себе весточку через надежных людей. Шигин слышал, что местные помещики и предприниматели недавно устроили торжественный прием в честь принца Леопольда Баварского и подали ему петицию с просьбой расширить зону оккупации. Шигину хотелось побывать во Пскове, повстречаться с купцами, поговорить о делах, зайти в трактир послушать музыку…

Шигин знал, что в городе создавалась белая армия; из Петрограда стекались туда офицеры, шли эшелоны военнопленных из Австрии и Германии, — из них создались полки, вербовалось местное население; немцы дали на это дело двести миллионов марок. Петр Ионович верил, что дело выйдет; из города от него требовали сведения о том, что делается на острове, каково настроение рыбаков. Он передал человеку, бывающему в городе, что на острове голод, ждут хлеба из Петрограда, готовятся к осеннему лову. Оттуда последовало распоряжение — во что бы то ни стало сорвать отправку рыбы с острова: рыба должна поступить для белой армии. Шигина просили содействовать сдаче рыбы в кооператив и сушить, но сушеной не выпускать с острова.

Петр Ионович действовал, не торопясь, обсудив со всех сторон тот или иной вопрос. За сорок лет торговли рыбой выстроил два каменных дома — один на острове, другой в Пскове, в рыбных рядах на берегу Псковы, ссужал лодками, неводами, сушил рыбу, торговал.

Коренастый, в плисовой просторной жилетке, в синей сатиновой рубахе и плисовых, колоколом, замасленных штанах, заправленных в короткие опойковые сапоги на тонкой подошве, он походил на старого цыгана. Черная с проседью густая борода, волосатые руки, крепкий стан — все в нем выражало силу и непреклонную волю. Ходил он дома степенно, мягкими шагами, но на улице двигался медленно, кряхтя и сгибаясь, с палочкой в руке. Встречаясь с Иваном Жгутовым, жаловался на боли во всем теле, говорил о смерти, просил не тревожить его старости: у него-де все теперь отобрали, человек уж он ни для кого не опасный, в землю смотрит. Спрашивал Ивана о делах, умилялся, смотрел на Жгутова потухшим взглядом, точно и на самом деле обременен был всеми человеческими болезнями сразу.

Перерыв в сундучке все до дна, он нашел пенковую трубку и неожиданно натолкнулся на портрет царя, завернутый в листовку, которую недавно привезли ему из Пскова.

«Вот, — подумал Петр Ионович, — бережешься, бережешься и вдруг оплошность сделаешь, забываться стал — старость! Попадись на глаза такой портретик коммунистам — упекут, куда Макар телят на гонял. Экий простофиля! — и он поднес ближе к глазам маленький, в открытку, портрет.

— Не умел царствовать умненько — и пропал, — разглядывал он одутловатое, безжизненное лицо с аккуратной бородкой клинышком.

Развернул листовку и стал читать:

«Здесь, под сению святой Троицы, положено начало создания Северной армии, которая должна не только защищать Псковскую область, но и водворить в России правовой порядок и законность», — начиналась одна бумага. Во второй Шигин прочитал: «Северная армия стремится к восстановлению законного наследника российского престола…».

Он покачал головой, упрекая себя в забывчивости, и мягко прошел к плите. Открыл заслонки в трубе и, положив бумаги, поджег. Пламя вспыхнуло и осветило на мгновение тусклые глаза Николая Второго.

Внизу на крыльце осторожно постучали. Петр Ионович, смешав клюкой сожженную бумагу с золою, не торопясь, спустился по лестнице.

VI

— Во имя отца и сына… Кто? — спросил Шигин.

— Отопри, Петр Ионыч, — тихо сказал за дверью Утенов.

Шигин впустил, запер входную дверь на железный толстый крюк.

— Пойдем, — сказал он, и пропустив Игнатия Федоровича вперед, покряхтывая, начал подыматься вверх.

В комнате Утенов оглянулся по сторонам.

— Во-время зашел, — произнес Шигин. — Никого нет. Пелагея ушла проведать Евсиных, Сима гуляет. — И Шигин сел на жесткую кровать с ватным одеялом из цветных лоскутьев, указав Утенову на единственный скрипучий венский стул. — Докладывай!

— Рыбу кооператив забирает, у кого половину улова, у кого четверть, а у Чехминева взяли и все две трети. Ну, покричали немножко и начали сдавать. Я было тоже… Забылся, своего жалко ведь.

— Во всем, — коротко отрезал Шигин и потянулся к кисету с табаком. Не торопясь, набил трубку и, закурив, продолжал: — во всем не прекословить. Тише