Чарома
I
В городе Африкан Жихарев сел на попутную машину и часа через два езды по укатанной снежной дороге был в селе. До дома оставалось километров семь. Торопливо пройдя улицы села, лежавшего в ложбине, он с волнением взобрался на пригорок Горбатого поля.
Справа, широкой полосой уходя к горизонту, голубела равнина озера, сизая черта дальних лесов на берегу резко отделяла снега от ясного предвечернего неба. Посредине озера, точно оторвавшись от земли, плыл в воздухе Каменный остров с монастырскими церквами. Слева темными пятнами среди снегов залегли частые деревни, за ними тяжелая гряда лесов, розовеющая в закатных лучах зимнего солнца. За Евлашевом он увидел свою деревню. Изба брата выделялась железной блистающей крышей. За этой избой и его изба, где ждут его вот уже четыре года.
Жихарев остановился, жадно всматриваясь в раскинувшиеся перед его глазами родные пространства.
— Добро! — вслух, хриповато сказал он. — Ну, вот и дома!.. Дома! — повторил он.
Переборов волнение, охватившее его в эту минуту, он вдохнул в себя свежий холод, встряхнул вещевой мешок за спиной и двинулся дальше.
Шел и ненасытно смотрел вокруг. Линии холмов, лесов, озера, мосты на дороге, повороты, подъемы, спуски не изменились, были те же, какими оставил. Он точно хотел скорее вновь вобрать в себя все виденное.
Пристально всматривался в родные места, а картины пережитого всплывали в памяти.
Южное ослепительно яркое небо блеснуло перед его глазами. Поля орловщины, украинские степи, виноградники Молдавии, морской берег в Болгарии, горы Югославии, темные высокие дома Будапешта, дорога по кручам Трансильванских Альп, осенний ветер и пыль на берегу мутного Дуная… Все это пронеслось перед ним, громоздясь, заслоняя друг друга.
И вспомнил еще: они были на марше, остановились в большом селе. Он спрыгнул с лафета, побежал к хате напиться. У плетня стояла женщина. Маленькая девочка, играя, зарывалась в складки широкого материнского платья. Женщина была среднего роста, его лет… Он не помнил ее лица, ее волос. Тогда увидел только большие глаза, устремленные на него. От волнения не мог говорить. Наконец еле выдавил из себя пересохшими губами: «Пить!» Женщина вытянула девочку из-под передника, крикнула: «Текай в хату, принеси испить!»
Девочка побежала к хате. Они стояли и смотрели друг другу в глаза. «Замужняя?» — ревниво, глухо спросил он. «Чоловика убили», — ответила она. Он заметил, как волнение захватило и ее. От колонны крикнули: «По местам!» Он бросился бежать к своей пушке… Где это было? В Зеленом Гае или в Верхнем Рогачеке, мало ли сел и деревень прошли они? И в какой это области было? В Днепропетровской или Запорожской?..
Легкая поземка наметала поперек дороги маленькие сугробики, след надолго нарушал их гладкую овальную форму, сотканную из мелкой снежной пыли.
Дорога повернула вправо. Пройдя Горбатое поле, Африкан спустился в котловину к Песошному. Под скатом — мелкая речка, от множества впадающих в нее ключей не замерзающая в самые лютые морозы. На мосту взглянул на клокотавшую по камням темную воду и вспомнил, как с братом Иваном они выкупались в этом месте зимой. Ехали в город, мост ремонтировался, спустились по объезду к речке, и лошадь ни за что не хотела идти в студеную воду. Они столкнули ее в реку, лошадь споткнулась о камень, упала, пришлось в валенках и полушубках прыгать в воду.
За Песошным — маленькой деревушкой в один ряд вдоль дороги — Африкан увидел впереди себя фигуру в солдатской шинели с мешком за плечами. Он бегом бросился догонять. Каждый человек в солдатской шинели ему казался близким, родным. Издали еще он старался определить, кто бы это мог быть; он знал всех соседей километров на полсотни кругом. Когда расстояние между ними стало настолько близким, что в сумерках ясно обозначились все движения солдата, он заметил, как правая нога впереди идущего человека неравномерно подвертывалась носком внутрь. По этой характерной косолапости, наклону головы вперед, коренастой фигуре на коротких ногах он безошибочно признал Никифора Огурцова, его однодеревенца, ровесника, друга.
— Эй, солдат!.. Никифор! — крикнул он во всю глотку. — Остановись!
Солдат повернулся. Африкан сразу признал мало изменившиеся за четыре года черты лица Никифора — тот же широкий нос, чуть вздернутый кверху, белесые брови, выдающиеся скулы, задумчивые глаза, в которых всегда сквозила неизменная забота.
— Жив?! — тряс Африкан в своих объятьях приятеля. — Вот молодец! Ну, рассказывай, рассказывай! Где побывал? Кем служил? Как мы с тобой в городе не встретились?..
— Наш поезд, видно, раньше пришел… Я с Белорусского фронта приехал, — спокойно ответил Никифор Африкану.
— Я с Украинского… Ну, говори, говори скорей!.. Ведь мы с тобой расстались в запасном в июле сорок первого… Мест исколесили сколько?.. И опять дома!
Они шли рядом. Высокий Африкан, повернув голову к другу, заглядывал в его лицо.
— Чего рассказывать? — наконец произнес Никифор тихим голосом, — рядовым был. Куда пошлют, там и служил. Не своя воля… Кучером отвоевал… У командира полка. Пара коней, коляска, зимой сани… Служил, как положено.
— Ну что ты! — воскликнул с восторгом Африкан. — Знаю тебя — первый старатель в колхозе был. На фронте всякие должности нужны были. Страсти-то насмотрелся?
— Страсти хватало, — вздохнул Никифор. — Четыре командира сменилось, три пары коней погибли. А я все один… От Сталинграда до Берлина на облучке проехал.
— Молодец, молодец! — восторгался Африкан. — И не ранило?
— Нет.
— Ну, слава богу… И Берлина насмотрелся? Мне не привелось.
— Как ты-то послужил? — спросил Никифор. — По погонам вижу — старший сержант, — разглядел он широкую полоску на погонах Африкана. — Начальником был, может и не маленьким?.. Старшие сержанты у нас в стрелковом полку иногда в бою ротами командовали.
— В артиллерии был, командиром орудия, — охотно ответил Африкан. — В июле под Москву попал, там в декабре под Наро-Фоминском ранило в ногу, да девять месяцев в госпитале и отлежал. Ну, а потом в августе направили в учебный дивизион запасного артиллерийского полка. Окончил. Оставили в штате обучать курсантов. До июля сорок третьего там и пробыл. Под Орел попал, да до Будапешта с пушечкой и прокатился… Вот и вся история.
— Вся-то вся, да может и не вся, — заметил Никифор, внимательно слушавший Африкана. — Много воды утекло с тех пор.
— Что верно, то верно. Одним словом не скажешь, — согласился Африкан. — Наговоримся, хватит еще времени… Шагай побыстрей! Дома все истории вспомянем.
Полный месяц, взошедший из-за болотистых берегов озера, блестел
