Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков
— Напугал я тебя давеча?
— Нет, — ответила она и, прижавшись к нему, вдруг тихо заплакала.
— О чем ты?
— Маму жалко, — всхлипывала она.
Африкан гладил ее худые плечики, чувствуя, как едкие капли увлажнили его глаза. Он сильнее прижал дочку. Отвлекая ее от тяжелых воспоминаний, спросил о сыне.
— Панко гуляет, — ответила Валя. — На посиделках сидит. С мальчишками в козла играет.
— Любит погулять?
— Как уроки сделает, его не удержишь! — со скрытой боязнью перед удалью брата и в то же время с восхищением сказала она.
— Ну, а Ванюшка ходит гулять?
— Каждый день… На санках катаю…
— Покажи-ка мне его!
Валька соскользнула с колен, подошла к люльке, открыла полог. Африкан подошел, наклонился над спящим ребенком. Большеголовый крепыш, завернутый заботливо в одеяло, спал на белой мягкой подушке, выбросив левую руку из-под одеяла на край люльки. Валька осторожно заправила руку под одеяло.
— Он хороший… Никогда и не плачет…
— У такой умницы разве заплачет? Ты его любишь?
— Люблю… Он уже говорит! — оживилась она. — Меня зовет Аля, Любу — Юба, а Панко — Пака…
— Пускай спит! — закрыл полог Африкан и снова сел на лавку, усадив дочь на колени.
— А меня как Ванюшка будет звать? — спросил Африкан, всматриваясь в лицо дочери.
— Папа, — просто ответила она. — Я его научу, он понятливый.
«Она еще не понимает всех этих премудростей, — подумал он. — Нянчится с братом и все…»
В сенях застучали. Люба вышла открывать. С шумом ввалился Панко.
— Потише ты! — остановила его Люба.
— Чего?.. — Но он уже сам увидел отца, мигом сбросил пальто, шапку, обмел снег с валенок и, ловко подтерев на ходу левой ладонью под носом, вразвалку шагая, протянул отцу правую руку, мокрую и холодную.
— Здравствуй, папа!
Африкан не смог не расхохотаться, увидев сына, Панко был весь в отца, длинноносый, с упрямым подбородком, озорной в движениях.
Не спуская глаз с груди отца, сияющий, Панко спросил:
— Папа, это за что?
— Отчитаюсь потом, — все расскажу, сынок, — ответил Африкан.
— Отечественная… Красная Звезда, — перечислял Панко, разглядывая ордена и медали отца. — За отвагу — две, за победу… А за какие это города, папа?
— А!.. За оборону Москвы… за взятие Будапешта… за освобождение Белграда…
— Был в Белграде?.. А маршала Тито видел?
— Нет, маршала Тито не видел… с войсками его освобождали Белград. Крепко воюют братушки, — ответил Африкан.
— Расскажи, папа, расскажи о югославских партизанах!.. — восхищенно просил он.
Но Люба остановила любознательность Панко.
— Чего расселся! Собирай на стол! — крикнула она из кухни, где приготовляла ужин.
Панко послушно вылез из-за стола, начал греметь посудой, таская ее из шкафа, загораживавшего вход в чистую половину избы.
За ужином Африкан узнал — Панко учится в пятом классе сельской средней школы, Люба окончила семь классов два года назад, хотела учиться в техникуме, но не привелось, пришлось кормить семью, Вале — девятый год, ей надо учиться в школе, но некому нянчить Ванюшку.
На столе среди всяких закусок, изготовленных Любой, торжественно стояла бутылка водки.
— Богато ты живешь оказывается, — пошутил Африкан.
На подбородке Любы появилась знакомая Африкану ямочка, а блеснувшие мелкие крепкие зубы, все ее движения еще раз подчеркнули сходство с матерью.
— Тебя ждала со дня на день и припасла.
— Давай уж и себе рюмочку, — сказал Африкан дочери, — маленькая моя мамка!
Они чокнулись. Люба выпила не поморщившись.
«Какие крепкие девчата пошли», — с удивлением подумал он.
— Так за новые дела, расчет ты мой боевой, — сказал он, поднимая стакан с водкой, оглядывая своих маленьких помощников.
— Что такое расчет? — с любопытством спросил Панко.
— Солдаты, которые обслуживают орудие, — пояснил Африкан. — Вот мы с вами на линию огня… в жизнь и выедем, как расчет на передовую… Ванюшку вон еще прихватим, — указал он на люльку.
— Папа! — встрепенулся Панко, глаза его расширились, — ребята говорят, что Ванюшка…
Но Панко вдруг увидел такое страшное в прищуренных глазах отца, что невольно вобрал голову в плечи. Только всем напряжением сил Африкан удержался, чтобы не схватить ложку, лежавшую у него под рукой, и не ударить по лбу Панко, как это делал всегда его отец за неуместный вопрос. Африкан сжал губы, сурово смотря на сына, спросил:
— Силенка есть?
— Есть, — несмело ответил притихший Панко — Я никому не уступаю…
— Так вот, тому из твоих дружков, кто скажет про Ванюшку чего-нибудь нехорошее, — раздельно, отчетливо проговорил Африкан, — дай такого пинка, чтобы ему никогда больше не захотелось болтать попустому… Ванюшка твой брат… Ты старший — должен маленького защищать… Понял?..
Валя ушла спать на печку. Панко принес со двора постель, улегся в углу, укрывшись одеялом из овчин. Как только малыши улеглись, Люба рассказала отцу что знала. В зиму сорок второго года у них в доме жил сержант, регулировщик. Его потом убили на Ленинградском фронте, об этом писал его товарищ… Роды были тяжелые, мать долго болела. Весной сорок четвертого года она простудилась, занемогла. Как началось наступление, все твердила: «Скоро придет Африкан, что я буду делать?..» Умерла, страшно мучаясь… Наказывала не писать о Ванюшке, не тревожить отца…
«Глупая Надька, глупая Надька, — твердил Африкан про себя, укладываясь спать у печки. — Не придумаешь, что война с собой принесет», — горько подумал он и, не отрываясь, до рассвета глядел в мутное окно.
VI
«С чего начать?» — утром сам себе задал вопрос Африкан.
Панко до света ушел в школу. Люба уже сходила на дойку в скотный двор, топила печь. Валя на кровати играла с Ванюшкой.
Изба днем казалась мрачнее, чем вчера, при неясном свете лампы. Яркое солнце едва пробивалось сквозь заледеневшие стекла окон. Старые почернелые обои отсырели, набухли по стенам пузырями. Потолок закоптел. За ночь из избы выдуло тепло. Валька, закутанная в платок, дрожала от холода, Ванюшка в ватной фуфайке сидел на кровати среди подушек с посиневшим лицом. Беспрестанно двигая чугуны и горшки, одна Люба около печки раскраснелась от жары.
Африкан посмотрел под лавками, обои отстали, тянуло сыростью, холодом, плесенью. Оконные рамы сгнили, простенки на стук отзывались глухо.
Он надел шинель, вышел на крыльцо. Ярко блестевший снег слепил глаза. Африкан мельком взглянул на знакомую с детства картину.
Маленькая деревушка в двадцать домов вытянулась по улице в один ряд. Большая дорога, проходившая мимо его дома снизу, от болотистых низких берегов озера, сворачивала через два проулка направо, шла дальше по высоким холмистым полям. Через дорогу, по склону — огороды, внизу небольшая речка, впадающая в озеро, на задворках деревни — также огороды.
Он сошел по лестнице в проулок. От пристройки осталась половина сруба, остальное ушло на дрова,
