Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков
Крыша на доме местами сгнила. Разбитые дождем, обледенелые гнилушки сверкали на солнце. Труба развалилась, дым шел между кирпичами, окутывая трубу облаком.
Надо было много поработать, чтобы превратить избу в сносное человеческое жилье. Африкан несколько раз обошел дом, внимательно его осмотрев.
Со двора его окликнула Люба.
— Посмотри на бесстыжую, — сказала она, указывая на годовалую белоголовую рыжую телушку.
Лиловые влажные глаза телушки уставились на вошедшего Африкана.
— Корову я продала, не было сена, — рассказывала Люба. — Оставила ее… А она… Привела к быку, ухом не ведет. На мясо продать, да и только. Неужели еще год держать?.. Бесстыжая! — негодовала Люба, подставляя телушке ведро с пойлом.
Телушка вдруг шарахнулась в сторону, пробежалась по двору, лягнула в воздухе раза три задними ногами, подняла хвост и во весь дух пустилась к ведру.
— Жеребец, а не телушка… Сколько я на нее, подлую, корму стравила, — негодовала Люба.
— Сделаем что-нибудь с твоей телушкой, — сказал Африкан. — Бывает это… Окормила ты ее.
Люба повела отца в хлев, показала белую козу.
— Только она и кормит ребят, — выливая пойло в колоду, сказала Люба.
— Что ж, ладно, хозяйство твое хорошее, — похвалил Африкан. — Пойду к Божатко… Переберемся к кому-нибудь на квартиру. Ремонтировать избу буду. Так нельзя жить.
Старший брат Иван жил через три дома. Вся деревня Ивана звала Божатом, отцом крестным, он многих воспринимал при крещении. Даже жена Дарья звала его Божатком. Сверкающую на солнце железную крышу его дома вчера увидел Африкан, выйдя из села на Горбатое поле. Дом брата из крепких бревен, на каменном фундаменте, за год до войны Иван покрыл его железом.
Божатко сидел у стола, чинил хомут. Он работал в колхозе конюхом, конюшня помещалась напротив дома. Дарья у окошка пряла. Послюнявив пальцы, она ловко тянула нитку из мягкого клока кудели, беспрерывно крутя тонкое, длинное веретено.
Завидев в дверях Африка на, Божатко отбросил хомут, дратву, щетину.
— Защитнику, защитнику нашему почтение!
Они поцеловались. Огромная лысина увеличивала высокий темный лоб брата. Лицо заросло густой черной, с проседью, бородой. Из-под нависших бровей сверкали умные глаза. Он был выше Африкана, сухой, жилистый, крепкий старый солдат, хранивший в сундучке два георгиевских креста.
— Где побывал? — спросил Божатко.
Африкан рассказал. Божатко достал со шкафа карту, разложил на столе.
— Ты южнее меня был, — произнес он, рассматривая карту. — В ту войну я Белоруссию, Польшу исколесил… Потом на Карпаты бросили… Так… так… Значит, насмотрелся мира?..
Карта была испещрена красными и синими полосами.
— У тебя как в генеральном штабе, — заметил Африкан.
— Газеты ежедневно получаю, — польщенный, ответил Божатко. — Оперсводку Совинформбюро первым делом читал… Как наши пошли вперед, даже намечал, куда пойдут…
— И угадывал? — с улыбкой спросил Африкан.
— Иное сходилось… угадывал.
Божатко аккуратно сложил карту, положил на шкаф. И снова взялся за хомут, свернув цыгарку. Сизый, сладковатый дымок поплыл и воздухе.
В избе было тепло, сухо, чисто, пол застлан цветными половиками. Божатко не спускал с брата сверлящих глаз, словно желая оценить новую шинель, складно сидевшую на Африкане, молодцеватые жесткие погоны с красной окантовкой, белый подворотничок гимнастерки, обветренное загорелое лицо.
— Так как же сам себя думаешь определить? — спросил Божатко, испытующе смотря на брата.
— Здесь буду работать, — ответил Африкан.
— Так, так… План восстановления будем выполнять… А не скучно ли будет в деревне?.. После великих дел?.. А?.. Может, не веселей ли податься на городские квартиры?.. Такого молодца живо в заведующие определят… А?..
— Не знаю, скучно ли будет! Кажется, это от себя зависит. Где бы ни был, — в городе, в деревне, за границей — везде сам-друг, от себя не уйдешь. Как ты на полях Маньчжурии или в Карпатах себя чувствовал — Жихаревым Иваном или каким-нибудь хунхузом?.. Война — великое дело, так чем плохое дело посадка лука, брюквы, свеклы?.. Ты меня постарше, сам знаешь, не так ли?
— Так, так… именно… Сидишь, бывало, на сопке, разговоры, думы только о доме… Я к тому, что не лучше ли перемену жизни сделать, больно у тебя домишко неважный… дорогонько нынче обойдется… Так куда на готовенькое желания нет ли? Я сам знаю, как после войны дома жизнь начинать.
Поглаживая бороду, Божатко стал говорить о своем возвращении с войны. Семейство большое, жило у отца. Ни денег, ни хлеба, ни коровы, ни лошади… У отца полно ребятишек, помощи никакой…
— Сам справился… никому не досадил… — закончил он.
Африкан понял — всем своим рассказом брат косвенно намекал не рассчитывать на его помощь. Божатко добился на старости лет тишины, покоя и не хотел, чтобы кто-нибудь тревожил его; даже замужних дочерей он не очень долюбливал, когда они с ребятишками докучали гостьбой.
— Приедут, насорят только, — сказал он, говоря о своих семейных делах.
— Вам, Африкан Иванович, жениться надо, — не отрываясь от работы, сказала все время молчавшая и безучастная к разговору братьев Дарья.
— Невесты нет.
— Татьяна Малинина чем плоха? Вдова. Двое ребятишек осталось… Ее дом развалить, свой уделать.
— Ты еще в армии был, а они уж у колодца обсудили… Глас народа. Вникай! — засмеялся Божатко.
Африкан понял, что если брат и согласится пустить к себе в дом его семью на время ремонта, решительно все будет тяготить его. А работы предвиделось много. Он представлял себе Вальку с Ванюшкой на руках, смущенно и робко сидящую рядом с мрачной теткой Дарьей, и не стал говорить о квартире.
— Что это я вас ничем не угостила, — спохватилась Дарья, когда Африкан собрался уходить. — Овсяного киселька со сметанкой не желаете ли?..
— Любашка у меня варит что-то.
— Хозяйственная девушка, — отозвалась от прялки Дарья. — Ребят бережет… Мальчугана и то, вишь, сберегла.
Упомянув о Ванюшке, она прервала работу и, поджав губы, повернулась к Африкану. Казалось, она не придавала никакого значения замечанию о Ванюшке. Но за внешним спокойствием ее холодных глаз Африкан видел вечное осуждение Надежды, вечный позор на его голову.
Всем своим видом Дарья, машинально сучившая веретено на коленке, старалась подсказать невыгодное для него решение покориться своей судьбе. Склонив голову на бок, Божатко, ухмыляясь, с любопытством следил за поединком. Он знал характер своей жены: каков тон задаст Африкан, так и отзовется через Дарью по всей деревне. Она всегда держала сторону сильного. Судьба Африкана и несчастного Ванюшки зависела от этого мгновения. Сумеет он повернуть мнение деревни в нужную ему сторону, — будет свободно и легко жить с людьми, не сумеет, — всю жизнь будут сыпаться оскорбительные насмешки.
Африкан весь напрягся, готовый к решительному отпору. Сурово и властно, как отдавал команду своему расчету в бою, он жестко ответил Дарье:
— Скажи всем бабам,
