Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

Егор не стал противоречить. Он знал, что переспорить Серафиму было невозможно. Сама она не уступала в силе троим рыбакам. До замужества лет десять ловила рыбу с отцом и справлялась с делом, как заправский рыбак. В девках была некрасивой — в сажень ростом. Никто из парней с ней не гулял. Она выбрала Важненького, подкидыша-сироту, забитого нуждой парня, и женила на себе. Забросив после отца рыбную ловлю, Серафима круглый год вязала сети. Важненький топил печь, пек хлебы, готовил обед, мел пол, носил воду — был поставлен женою на домашнее хозяйство. Войны с немцами она не заметила — вязала сети, не выходя из дома. Но последствия войны увидела — перестали сдавать вязку: рыбаки или вязали сети сами, или совсем не готовили сетей, — не было материала. Она хотела снова начать ловить рыбу, но никто ее не брал. Комбед предложил ей ловить артелью. Она согласилась без колебания. «Невода-то почти все мои — я вязала», — сказала она в исполкоме и записалась в артель.

Егор с уважением смотрел на ее широкие плечи.

На набережной начали появляться люди. Показалось краешком солнце. Красные лучи скользнули по бурому озеру. Пришел Яков Сапожков с Гришкой. Увидев новых ловцов, он, не стесняясь, разразился бранью.

— С вами не три пуда на человека, как вчера с Игнатием Федоровичем, выловишь, — фунта не поймаешь. Невода не вытащить. Не поеду я!

— Можешь идти домой, — сказал подошедший Илья Фенагеев. — Мы не держим. Сказал аль нет? — крикнул он. — Честью прошу!

— Да я что, я ничего, — пробормотал Яков, вспомнив вчерашнюю рукоятку нагана у Ильи за ремнем. — Я только к слову, что у Игнатия Федоровича рыбаки подобраны лучше.

— Ну, и иди к нему!

Серафима разбудила Важненького, Маню и поднялась с бревна.

— Кто за хозяина будет? — спросила она Илью. — Пора собирать невод да ехать.

— Лука Антонович, — гордо сказал Илья. — Он за хозяина.

— Что же его нет?

Евсин пришел вместе с Федором Жгутовым, они принесли парус.

— Вчера и забыли о парусе молвить, у Игнатия второй нашелся, — сказал он артели. — Вот, отобрали с Федором.

Весь день провели на ловле. Иногда было тяжело: некоторые тянули тетиву слабо. Лука Евсин, посмеиваясь смотрел на новых ловцов и думал про себя: «Пить-есть надо». Но разве годятся на рыбачье дело — Маня с тонкими красными ручонками, Важненький — не человек, воробей, задор и силенка птичья. Сынишка Байкова… Зато босая Серафима, грузно ступив на борт неводницы тянула мокрую сеть за троих.

Вечером артель сдала рыбу в кооператив. Наловили больше, чем вчера. Лука Евсин хорошо знал озеро и запускал невод в добычливых местах. Получив свою долю рыбы, Серафима и Важненький степенно несли ее домой. Еще вчера Маня ходила за подаянием на берег, было стыдно и обидно просить, хотя они всю жизнь вязали сети, которыми ловили рыбу богатые. Жена Ильи Фенагеева, худая изможденная женщина с кучей малолетних детей, встретила мужа; ей также не нужно было теперь клянчить подаяния.

Но не все рыбаки сдали улов на кооперативную базу. Иван Жгутов не досчитал с десяток неводов и мутников, не сдавших ни одного фунта снетка. Не было в списке сдавших улов и Игнатия Федоровича Утенова.

X

Игнатий Утенов не ездил на ловлю. Придя накануне от Шигина, он дождался Андрея, заперся с ним в кладовке, долго уговаривал того ехать в Псков.

— Поглядим, как да что. Никто и не узнает. Сахару, чаю купим. Что-то уж большевики больно срамят немцев и белых. Может быть, вовсе и не такие они… Главное, пройдем шито-крыто, никому невдомек. Пойдем завтра!

Андрей боялся. Он, бывший солдат, знал, что идти на территорию, занятую неприятелем, опасно, могут арестовать как разведчиков. Утенов настаивал, что в Пскове никто их не узнает, они побудут на рынке, кой-что закупят и возвратятся ночью на остров. О своем плане — помочь белым — Игнатий Федорович пока-что молчал. Андрей, наконец, согласился.

— Пожалуй, ведь если умно себя вести, не попадешься, — сказал он. — Только ни в какие дела я ввязываться не хочу.

— Кто тебя тянет?

— Пусть воюют, мне нет дела до их драки. Хватит, вшей покормил.

— Вот именно! — подтвердил Утенов. Запасик сделаем и тихо, мирно смуту эту переживем. Пудик сахару, фунтик чаю. Муки белой для твоих ребятишек купим.

Наказав женам не говорить никому об отлучке с острова, они выехали на лодке еще до рассвета. Лодка шла быстро; попутный ветер туго натягивал парус.

Через полчаса лодка ткнулась в песчаную отмель, и Утенов с Андреем вылезли в воду. Стащили лодку с мели, заворотили. Настя, жена Андрея, направила парус.

— Приезжай сюда же ночью. Мы придем, — сказал ей Утенов.

— Смотрите, осторожней, — наказывала Настя.

— Маленькие, что ли? — сказал Андрей и оттолкнул лодку. Серебристые волны покатились от носа.

Они подождали немного, следя за уходящей лодкой. Взглянули на темневшие вдали острова и пошли к берегу, шумно хлюпая сапогами.

Верстах в десяти от берега на узенькой тропинке их неожиданно остановил резкий окрик.

— Halt!

Они остановились. В предрассветном сумраке блеснул штык.

— Пароль! — глухим голосом сказал другой, невидимый в кустах.

— Норд абшнитт! — струсив, пробормотал Утенов.

— Vorwärts! — освободил дорогу часовой, отступая к кустам, — gehen Sie!

— Идите! — повторили из кустов.

Они, не оглядываясь, медленно пошли дальше, прижимаясь друг к другу.

В кустах завозились, и они услышали негромкое бормотание:

— Это есть не большевик. Пароль знает. Это белый. Приказано пропускать. Русски война между собой. Они воюют, будут слабы. И немцы покорят их. Учись говорить, Ганс!

— O! Ich verstehe nicht, — сказал другой.

— Надо понимать, — с достоинством ответил говоривший по-русски.

— Страшно, — шопотом сказал Утенов, когда они удалились от часовых.

— Да, не помилуют, знаю немцев. В атаках бывал. Злые. Русских ни во что ценят. Швайн называют. Свиньями, — мрачно проговорил Андрей. — Слышал, один уж себя считает хозяином русской земли.

— Что ж, если своим не справиться с большевиками, пусть немцы помогают, — равнодушно произнес Утенов.

— Немцы? — с удивлением воскликнул Андрей. — Они же рабами нас сделают.

— Не нас, а голь-моль и компанию.

Андрей вздохнул.

— Ох, и зря мы пошли!

— Теперь уж поздно об этом говорить, — жестоко сказал Утенов.

С рассветом они вошли в город. Громыхая по мостовой, тянулась вереница телег. На переднем возу сидел безусый немецкий солдат, с винтовкой на коленях. Он беспокойно озирался кругом, оглядывая возы. Мужики шли сбоку, подхлестывая лошадей. На задней телеге ехал толстый румяный немец, важно развалившийся на сене. Он что-то кричал проходившим бабам-молочницам; те отмахивались, и немец, посмеиваясь, с аппетитом сосал сигарку.

На другой улице они встретили такую же вереницу телег,