Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

он себе, — всему есть предел — терпению, смирению; она теперь другая, и я другой; все можно». Ему бы только улучить момент, и невзначай к дверям, и повернуть тихонько ключ; все можно.

Пока он думал так, она прошлась по комнате, заглянула в окно, а за окном была темнота, заброшенный дворик, всегда безлюдный, и метрах в ста глухая стена соседнего складского здания.

— А ты неплохо устроился, — усмехнулась. — Со строгой изоляцией!

Он подхватил:

— И без решеток!

— Иди ты к черту, Славик! — словно бы одернула его, как днем в своем директорском кабинете, но, кажется, поласковей.

Конечно, он сболтнул некстати, невпопад, а на уме была у него свобода. После ухода из дому, решившись на такую крайность, он был накален ненавистью ко всему, что связывало его с Таней; теперь был накален своей свободой. Это, пожалуй, даже сковывало его — чрезмерный, избыточный накал!

Он все еще держался за спинку стула, пододвигал, но она не садилась, осматривалась; заметила пепельницу, полную окурков.

— Твоя работа?

— Моя, — повинился он. — Опять потянуло.

— Напрасно, — покачала она головой. — Давай тогда закурим, — села. — И рассказывай, что у тебя там.

Что у него там!

Она взяла со стола спички, сама зажгла, прикурила, протянула огонек ему и не обожглась, хотя спичка сгорела у нее в руке. Он вдруг подумал, глядя на ее руку, что не с ним случилось нечто невероятное, а с ней, и не он накален до бесчувственности, а она нечувствительна стала к ожогам. Что у него там? А у нее? Наверно, к месту был бы разговор по душам, но он подумал: нет, наоборот, не к месту, — сам уклонился от ответа.

— Да вот курю, — а дверь так и не запер, не, успел не улучил момента. — Курю, и не ругают. — Добавил со значением: — Некому.

Он вроде бы напрашивался на строгое внушение, которое наверняка получил бы от Тани, но Таня была уже далеко, достать его оттуда не могла, а эта, которая была близко, не угадала его тайного желания.

В той куче, куда свалил он свое техническое чтиво, она разглядела знакомую брошюрку, вытащила ее, полистала.

— Движется?

Он не хотел говорить об этом; а о чем? да ни о чем! По делу, по душам ли — все было теперь не нужно ему, все словно бы мешало; он промолчал.

— Да хоть что-нибудь роди, — сказала она с досадой, — Какую-нибудь ересь!

Днем добивался максимальной ясности, теперь было не время, а уж впадать в амбицию тем более, но он не совладал с собой:

— Я инженер! Не шут гороховый! И что-нибудь не умею. А ересь сами и рожайте!

Он возмущался — она была невозмутима.

— Пойми простую вещь, — рука с зажатой сигаретой как будто отбивала такт. — Тебе выкручиваться, а не мне.

— Выкручиваться? — Он был поражен.

— Конечно! — Она коснулась своей рукой его руки, обожгла и, похоже, обожглась сама, отдернула руку. — Ты подал докладную, ты и давай… аргументируй.

— А если это невозможно? Противоречит азбучным истинам?

Она сказала поучающе:

— Нету такой истины, которую невозможно было бы повернуть в свою пользу.

Вот, значит, как: завела его в дебри и бросила — выбирайся, дескать, сам.

Бывало, не соглашался с ней, спорил редко, но бывало, а такое ощутил впервые: нарастающее озлобление.

— Аргументировать! — Он ткнул окурок в пепельницу, не погасив. — Чем? Брехней — годится? Или поставим дымовую завесу, а?

— Ну, это на твое усмотрение, — равнодушно, спокойно. — Я в безопасной зоне; в опасной, Славик, ты.

— Какого черта вы меня так называете? — выкрикнул он. — Кто дал вам право?

Вот, значит, зачем она пришла! Днем в кабинете у себя, неподготовленная, отказалась разговаривать — не по душам, по делу, сказала, что это ерунда, твердила, что у нее прием, а он, стало быть, растревожил ее, затронул что-то нездоровое, злокачественное, скрываемое ею, грозящее чем-то ей, и, чтобы задобрить его, умаслить, она пришла. А он-то вообразил… Могли увидеть, осудить, пустить слушок, грех не беда, молва не хороша, но всем пренебрегла — пришла. Умаслить, подкупить, нейтрализовать. В последнее время она только и делала, что нейтрализовала его.

— Ну, знаешь! Кто дал мне право? Ты и дал! Ты же не Таню свою видишь во сне, а меня. Я как-нибудь имею… интуицию!

Она тоже ткнула окурок в пепельницу, не погасив, и встала, одернула платье, пошла к дверям.

— Идите, — сказал он.

Пока она шла, в какую-то последнюю секунду, пока еще не отворила дверь, не вышла, ему открылось то, что старался разгадать и чего, должно быть, страшился больше всего на свете — не Таниного презрения, не укоров В. И., не суда, не приговора, не бесчестья, а этого, и вроде бы отодвигал разгадку, располагал слагаемыми, но сумма не слагалась и сложилась лишь теперь, в последнюю секунду.

Что-то похожее с ним бывало: поиски, расчеты, прикидки, полоса мучительных раздумий, умственный тупик — и, словно бы в луче прожектора, под утро, после бесплодной ночи, вмиг готовое инженерное решение.

Все было разрозненно, пока шла она, Муравьева, к дверям, и все соединилось, склеилось, сцементировалось: ее поездки в Речинск, превентивные меры, приказ номер восемнадцать, «Эврика» и «Радуга», дурная работенка, дымовая завеса, сквозь которую ощупью пробирался В. И.

Теперь уж дудки — ощупью, теперь — максимальная ясность.

Какой ценой далась? Еще не чувствовал — удар был слишком сокрушителен; еще надеялся на чудо, на то, которому обязан был своей вершиной, а если нет чудес и нет вершин — чем дальше жить?

— Идите, — повторил. — Чего же вы?

Она не собиралась уходить — он так и знал.

— Ты, может, объяснишься? По крайней мере, люди объясняются. Порядочные.

— С порядочными, — сказал он сдержанно: всего лишь уточнил.

Она не собиралась уходить, стояла в белом, с голыми руками, спросила тихо, грустно:

— Что у тебя произошло? Тебе подсунули дезинформацию? Наговорили на меня? Наклеветали?

То, как она спросила, больно отозвалось в нем; подумал мельком — это жалость; наклеветали? если бы так! — но это была не жалость, прорвалось другое: положим, так — наклеветали! — забыть, что было, и забыться, уговорить себя, умаслить, подкупить; однако же не мог.

— Вы, Антонина Степановна, фальшивая! — выпалил он. — Вот феноме́н или фено́мен!

Он думал — после этого она уйдет.

Но она не ушла.

— Боже мой, что с тобой сделали! — воскликнула гневно. — До чего ты докатился! Феноме́н или фено́мен? Ты бредишь! Прости, смешно, — и рассмеялась. — А может, у тебя психоз на почве семейных неурядиц? — спросила озабоченно. — И косвенной виновницей являюсь я? Мне как-то в голову не приходило, извини. И это так серьезно? Давай обсудим, — предложила. — И то, и это, и какие основания для психоза. Для чудовищных инсинуаций. Давай обсудим, посидим хоть