Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
В глубокой старости, когда человек еще бегает, но бегает по кругу как заведенный и считает мысленно круги, ему наконец становится невмоготу этот счет, этот бег: устал. От чего? Говорят: устал от жизни. А человек не от жизни устал — от себя самого. Она это так вообразила. Она подумала, что рано или поздно приходит время, когда носить в себе свою личность становится обременительно, а потом и непосильно. Пружина, однако, еще не ослабла, завод не кончился — тот самый, который заставляет бегать по кругу. Значит, бегай. Бегай, пока не кончится завод. Ей стало тяжко. Гнет этот, груз надо сбросить. Но тут же она поняла, что сбросить его нельзя, и не потому, что не может, потому, что не хочет. Потому, что ни за что на свете не согласится она расстаться со своей личностью. «Все можно зачеркнуть, но только не себя», — подумала она.
У нее была работа домашняя, не очень-то увлекательная, однако нужная: и сделать надо обязательно, и отвлечься заодно. Была еще работа служебная, которую прихватила с собой, намереваясь заняться вечерком на свободе. Работы было до ночи, но, за что ни бралась, все валилось из рук.
В чем дело? Пустота? Одиночество? За сутки смертельно соскучилась по дочери? Олег уже не наш? Нет, не то. И не соскучилась, и одиночеством своим не тяготилась, и на Олега не была сердита. «Явится Олег, поужинаем, потолкуем по душам, — подумала она, — и где же одиночество? Какая же пустота в доме, если есть Олег?»
А все валилось из рук.
Работа осточертела, служба? Нет. «Пока стою на капитанском мостике, — подумала она, — не заскучаю». Не тот мостик? Не тот корабль, которому большое плаванье? Да уж, пожалуй, свыклась. На каботажном флоте тоже в цене морские волки.
Последняя любовь — вот что, стало быть, гложет? Да ничего подобного — на этот счет пусть слово скажут мужики. Пусть тот же Частухин выскажется: стара для него? Пусть разразится речью этот адвокат! Как его? Борис Аркадьевич?
А все валилось из рук.
В чем дело? Может, страх? Было же нынче на суде, когда Хухрий едва не дернул за ниточку. Где тонко, там и рвется? «Ерунда, — подумала она, — превентивные меры приняты, да и Речинск позади. Швартовы отданы, если продолжать в духе морской терминологии, а популярнее — обрублены канаты».
Это хорошо или плохо? Это хорошо. Она сказала себе так — между прочим, в сотый раз, и в этот, сотый или же двухсотый, вдруг стала понимать, в чем дело и отчего все валится из рук. Швартовы отданы, канаты обрублены, и это хорошо, но и ужасно, потому что нечем жить. Какой там капитанский мостик, и чего он стоит в сравнении с той целью, которую преследовала она, взяв компаньоном Рудича! Без этой цели жизнь теряла смысл. Бегать по кругу, пока не кончится завод? А воображала, будто бы мудрее всех. Те, дураки, маньяки, не способны бросить карты, прекратить игру, остановиться вовремя, а она способна! Самообман. Остановиться невозможно. «Какой-то внутренний закон, — подумала она, — какой-то вирус или что-то в этом роде». Остановиться невозможно: больше нечем жить. Еще была надежда: обойдется, переболит, успокоится, зарубцуется, а шрам — это не так уж страшно.
Увы, кровоточило, не давало покоя, выматывало нервы — изо дня в день; надежды не было никакой.
35
Комнатенка, выделенная ему комендантом общежития, числилась в резерве на случай внезапного приезда кого-нибудь из министерских чиновников не слишком высокого ранга, не претендующих на комфорт, однако требующих к себе того внимания, которое соответствовало бы их служебным полномочиям. В комнатенке, обставленной скромно, по-гостиничному, было все, что требуется временному постояльцу, и даже больше: сюда вела боковая лестница с выходом во дворик, заброшенный, всегда безлюдный, и вечные шумы общих коридоров почти не проникали в это тихое крыло, как бы пристроенное к центральному зданию. Такая уединенность была удобна еще и тем, что незапланированное вторжение главного инженера на территорию молодежной вольницы осталось незамеченным и не пришлось объяснять аборигенам, какие ветры занесли его сюда.
Сам он до того накален был жаждой мщения, что поселился бы где угодно, лишь бы впрямь крыша над головой; дали бы койку в больничной палате, тоже бы не воспротивился, лишь бы утолить жажду — насолить Тане, отплатить ей за все. Из дому ушел он не попрощавшись, ничего не объясняя, — взял и ушел; что же еще объяснять?
Это новое жилье подействовало на него магически: одним глотком утолил он свою жажду и даже в безделье, пожалуй, нашел бы глубокое удовлетворение; что ни час, что ни минута, все кому-то в пику — той вражьей силе, которую олицетворяла теперь Таня.
Дело, однако, у него было.
Он сказал Муравьевой, что на это дело ему понадобится месяц — не меньше, но, поразмыслив по сути, покопавшись в технических руководствах и прочих специальных пособиях, которых было у него вдосталь, едва не отчаялся: чтобы влезть с головой в исследуемый предмет, никакого месяца не хватило бы.
Он, однако, не отчаялся по той простой причине, что пропала у него охота влезать с головой: это был напрасный труд, зряшная потеря времени, стрельба без обозначенной мишени — превентивная мера.
Черпать воду решетом он не умел и принудить себя к этому не мог, как ни силился.
Ему было совестно перед Муравьевой, но он заподозрил ее в перестраховке: с чего бы это стала она опасаться за Речинск? Там производство налажено, технология отработана, внедряют автоматику… Там, на отшибе, все спокойно, и не доносятся туда никакие тревожные отголоски. Шлют оттуда глупейшие приглашения главному инженеру, не ведая о том, что тот не волен бродить по свету…
И тогда, в директорском кабинете, покоробила его ссылка на превентивные меры, и теперь, пораскинув умом, он не видел в них ни малейшей необходимости. Муравьева спросила, доверяется ли он ей, — доверялся, но ему хотелось бы доверяться с открытыми глазами, а не слепо. Комплектуя экспериментальный цех, он отчетливо представлял себе, для чего это, и потому дело у него шло, а теперь оно не шло: это была дурная работа, чистейшая перестраховка.
Он попробовал все-таки разубедить себя, примыслить себе мишень, которой, по слепоте своей, не различал. Превентивная мера — мишень ли? Он подумал, что для мишени это слишком расплывчато или же туман, а в тумане какая же стрельба? Наобум? Бывают выстрелы предупреждающие, предупредительные, но что предупреждать-то? Стрельба
