Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
Напротив сварщиков, сидевших на крыльце, машина притормозила.
— Эх вы! — высунулся из нее Павел Сергеевич. — Мастера!
Дверка захлопнулась. Из выхлопной трубы вылетел клубок синеватого газа. Машина скрылась за углом.
Саша все еще стоял на краю траншеи, когда к нему подошел Ибрагимбеков.
— Сволэчь ты, — сказал он. — Сволэчь.
Как-то отстраненно Саша подумал, что вот даже такое бранное слово и то выговаривает чудак по-своему, но эта отстраненная мысль мелькнула стороной, а кулаки уже сами сжались, и Саша шагнул навстречу Ибрагимбекову.
— Чего-о?! — спросил он. — Что-о ты сказал?
— Сволэчь! — по-прежнему гортанно повторил Ибрагимбеков, и не миновать бы драки, но в это время между ним и Сашей встал Алябьев.
— Заткнись ты! — прикрикнул он на Ибрагимбекова. — А ты… — он повернулся к Саше, — тоже погоди. — И снова к Ибрагимбекову: — Сашка ведь не знал, что у нас уговор такой был — не варить эту трубу.
— Какой уговор? — Саша нахмурился, уставившись на суетящегося Алябьева.
— Ну вот! — добродушная улыбка осветила лицо миролюбца. — Вот видишь: не знал… Я же говорил, что он не знает!
Саша опустил голову. Теперь все встало на свои места. Вот, оказывается, почему не заваривалась труба!
— Не знал! Не знал! — ликовал где-то рядом голос Алябьева.
Медленно и долго поднимал Саша глаза. Он ненавидел сейчас этот ласковый голос, это добродушное лицо.
— Это ты придумал? — спросил он в упор. И сморщился, как от зубной боли, когда получил утвердительный ответ.
— Фу! — сказал он и брезгливо вытер руки. — Фу, гадость какая! — Потом повернулся к сварщикам. — Да вы что, ребята? Да разве можно так, а? Ведь это же работа! Это мы! Да как же после этого жить? Ре-ебята-а!
Несколько мгновений он пристально смотрел на сварщиков, потом махнул рукой и зашагал прочь.
— Я гаварыл! Я гаварыл! — вскочив на ноги, закричал Ибрагимбеков. — Я гаварыл, что он против всэх!
Он повернулся к Юрию.
— А я вчера за него заступался! Ашибка, дарагой? Извыни!
— А! — Очкарев спрятал руки в карманы, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Там он нащупал какую-то бумажку и вытащил ее. Это было извещение на посылку.
— Тебе, — уголок рта его дернулся. Он протянул бумажку Ибрагимбекову.
Вымученно, неловко улыбнулся и хотел уйти, но Ибрагимбеков схватил его за рукав.
— Э! Э! — сказал он. — А как же, дарагой, я получу? Не дадут ведь без твоего паспорта.
— На! — Юра не вытащил, а вырвал из кармана бумажник, где лежал паспорт. — На!
Весна в этом году была похожа на плохой рабочий день, когда вроде бы и работа есть, и работать хочется, но мешает все время что-то постороннее, мелкое и ненужное, но прилипчивое, словно репей. И бегаешь по этим пустякам, и шумишь, и ругаешься, и уже сам понимаешь, что бесполезно все, но не можешь отстать.
Так и эта весна. Несколько раз начинал таять снег, но не стаивал до конца — мутными лужицами застывал на дорогах, снова ветер нагонял с залива хмурые облака, снова сыпались на землю водянистые хлопья, и долго потом небо было пустым и бессолнечным, как лицо у человека, который устал от бессмысленности своих хлопот.
Вот и сейчас, казалось бы совсем недавно, яркое светило солнце, а не прошло и часа, как все изменилось — снова прошел снегопад, и сейчас, когда он стих, уныло вздрагивали на ветру ветки сосен, осыпая с иголок тускловатую сырость.
Когда Саша зашел в Катину комнату, все ее соседки — Катя жила в четырехместной комнате — были дома и все, сразу, как по команде, начали собираться, припоминая, что у них есть неотложные дела.
— Ну что вы в самом деле, девочки! — пыталась остановить их Катя, но подружки не слушали ее, и скоро Катя осталась с Сашей в комнате вдвоем.
— Фу какие! — Насмешливо улыбаясь, Катя стояла посреди комнаты и смотрела на Сашу. — Это ты их распугал.
— Что? — Саша поднял голову, пытаясь понять, что она сказала.
— Я говорю, ты их разогнал… — повторила Катя. Улыбка погасла на ее губах, и она подошла к Саше. Положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.
— Случилось что? — беспокойно спросила она. — У тебя неприятности?
— Неприятности? — переспросил Саша и пожал плечами. — Неприятности? Нет… — Он отрицательно помотал головой. — Нет. Так просто. Пустое.
— Милый! — Голос у Кати был мягкий. — Что пустое? Я же вижу, что тебе плохо.
Саша медленно отвел ее руки и опустился на кровать. Только сейчас он почувствовал усталость.
— Ничего не случилось, — пытаясь улыбнуться, проговорил он. — Просто, Катенька, как будто шел по улице веселый, нарядный и вдруг в грязь свалился…
Катя, не отрывая глаз, смотрела на него и вдруг заплакала.
— Ты что? — забывая про свою усталость, воскликнул Саша. — Хорошая, что с тобой? Тебе стыдно из-за меня, да?
— Из-за него… — Катя всхлипнула и прижалась лицом к Сашиному плечу. — Ты знаешь, он раньше совсем другой, совсем не такой был… — сквозь слезы бормотала она. — Даше когда от мамы уехал, совсем другой был… А мне жалко его, жалко!
— Не плачь! Не плачь! — уговаривал ее Саша, хватая губами ее соленые от слез щеки. — Катенька, не надо. Все пройдет. Он… просто… просто он заблудился сейчас!..
Они долго сидели так, не замечая, как сгущаются на улице сыроватые сумерки.
Ночь
Ночь наступила морозная, звездная. Светила полная луна, и на промерзшем снегу лежали густые, чуть подплывшие с краев тени сосен. Но это в лощинках, где сосны стояли редко, а на верхушках дюн, в густой поросли, тени были сплошными.
Было тихо. Лишь изредка проносились по шоссе машины, и тогда светом их фар прохватывало сосняк и какие-то тени, словно живые, сплетаясь в клубки, бежали в деревьях.
Очкарев брел по лесу не разбирая дороги. Порою он глубоко проваливался в снег, но не замечал этого, выкарабкивался из сугроба, брел дальше.
Вначале он собирался зайти в Ручьи к Зине, но потом подумал: «Зачем мне это надо?» — и с полдороги свернул в сторону и побрел по лесу без всякой цели.
Юра устало присел на поваленное дерево, спиной к городскому зареву и задумался.
Высоко над головой жило огромное небо.
Тянулись к заливу облака, и яркие холодные звезды словно бы выплывали из их грязноватой мути.
Запрокинув голову, Очкарев долго смотрел на них. Там все было ясным и чистым.
Чуть зажмурил глаза — и зимний лес сразу стал другим.
Юрий представлял его большой заснеженной пожней, окутанной душным запахом июльского сена из разворошенного стога. Это осталось в памяти еще
