Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
Подул ветер, и с сосновой ветки посыпался на лицо холодный снег. Стало зябко. Юрий поежился и встал.
Да… Что-то случилось в жизни, что-то сломалось, и не угадать: что?
Так было, было…
Ну да… Это тоже из далеких послевоенных лет. Он работал тогда на лесной эстакаде. Бревна, одно за другим, катились по слегам, и ему нужно было выравнивать их, чтобы они ровно ложились в штабель. Чуть дотронешься багром до бревна, и все… Но стоило только зазеваться, пропустить какой-то момент — и вот уже встают бревна на дыбы, громоздятся друг на друга, а в воздухе тесно от матюгов и крика.
Сейчас тоже так. В жизни так. Что-то пропустил, зазевался, и все — уже не ты властен над своей жизнью, не ты распоряжаешься ею, а кто-то другой — недобрый.
Юра вздохнул и остановился, — дальше земля уходила обрывом вниз. Там, в глубокой лощинке, среди кустов извивалась черная лента реки.
Юра и сам не заметил, что обошел город почти кругом.
За стволами деревьев что-то мерцало вдалеке, и Очкарев направился туда.
Это был костер. Его жгли демобилизованные. В прокопченном до черноты котелке они варили чай.
Верховодил тут Ибрагимбеков.
— Садись, друг! — предложил он и подвинулся у костра, освобождая место.
Юра бездумно присел рядом, в светлый и теплый от костра круг.
Ибрагимбеков, оглянув Юру, снова занялся своим делом: ломал руками сухие ветки и подкидывал их в костер.
— А мы о родине разговариваем! — сказал Ибрагимбеков, задумчиво разглядывая пламя. — Ведь это хорошо: смотреть на огонь, гаварыть о родине, а?
Очкарев ничего не ответил.
Он смотрел на пламя костра, и ему было спокойно и тепло. Не хотелось даже шевелиться.
— Да! — снова раздался гортанный голос Ибрагимбекова. — Я позабыл! Это же тебе, друг, пасылка!
Он хлопнул себя по карману и вытащил оттуда письмо.
— Это письмо! — сказал он. — А еще свитэр! Он в казарме остался. Завтра на работу прынесу!
Юра торопливо разорвал конверт.
Письмо было от жены.
Ибрагимбеков чуть отодвинулся, чтобы не смотреть, как читает Юра письмо. Он полулежал сейчас у костра, и неровные отблески света играли на его лице.
— Что? — спросил он, когда Юра, дочитав, засунул письмо в карман. — Хорошие новости, да?
— Нормальные, — коротко ответил Юра.
И утро
Саша все точно высчитал. Перед сном он поставил будильник на половину седьмого, чтобы перед работой успеть поговорить с Павлом Сергеевичем о переводе в другую бригаду. Здесь — это он решил твердо — он больше не останется.
Это решение как-то само собою пришло, когда он возвращался из Ручьев от дяди. Собирался он пойти туда вместе с Катей, но вместе не получилось, ладно, в другой раз… Извиниться все-таки зашел. Может, и не только чтобы извиниться. Хотелось все-таки поговорить и о том, что случилось.
Дядя, как всегда, сидел на кухне и вырезал что-то из чурбака, Саша так и не разобрал — что.
— Подарок вам! — пояснил дядя и засмеялся. Только после его слов угадал Саша в чурбаке очертания люльки, похожей на лодку.
— Сейчас все на деревянных кроватях спят. — Дядя чуть улыбнулся. — Пускай внук тоже, как все добрые люди, устраивается.
Хотелось посоветоваться Саше, хотелось… И может, и посоветовался бы, рассказал бы все, снова бы, как тогда, осенью, спросил бы, что делать, как дальше жить.
Но это «как тогда» и остановило его. «Как тогда, как тогда…» — пробормотал он и, поерзав на стуле, встал. Но это тогда. Сейчас надо было самому решать.
Хороший человек дядя. И понимает все, посоветовать хорошо может, и главное — это Саша, только прощаясь, понял — не любопытствует, не лезет в душу. Даже и не спросил, почему не пришли.
— Дела просто такие, — пожав ему руку, промямлил Саша. — Дела… Дела не пустили. Извини.
— Ну да! — легко согласился дядя. — Дела, как сажа бела. Что я, не понимаю, что ли? Думать, конечно, надо.
И, засмеявшись, ушел в дом.
Только возвращаясь назад через лесочек, Саша догадался, почему не стал он откровенничать с дядей.
«Вот если бы не было этих трех лет… Тогда да… А сейчас надо самому думать!»
Будильник он поставил на половину седьмого. Но он зазвенел около пяти.
Саша вскочил. Спросонок, ориентируясь только по свету в окнах, он догадался, что еще слишком рано.
И точно: будильник держал в руках Мишка. Он подкручивал его завод.
— Ты этого? — Саша покрутил пальцем у виска.
— Ш-ш-ш! — Мишка прижал палец к губам. — Смотри, что у меня есть. — Он отставил будильник и распахнул полу пиджака — там, из внутреннего кармана, торчало горлышко бутылки.
Саша снова забрался в кровать.
— Слушай! — спросил он. — У тебя есть совесть, а?
— Да не злись ты! — Мишка сел на кровать, рядом. — Не злись. Я ж тебя не просто так разбудил. Я поговорить хочу, а ты рычишь, как нелюдь!
Нет, на Мишку просто невозможно было сердиться. Саша встал и начал одеваться.
— Ну вот! — обрадовался Мишка. — Вот это уже по-товарищески.
Он включил свет и, пока Саша одевался, достал из тумбочки стаканы, открыл бутылку.
— Не! — Саша прикрыл ладонью свой стакан. — Мне не лей. Я не буду. Ошалел ты, что ли?
— Ну вот, здрасте! — возмутился Мишка. — Что я, алкоголик, что ли, чтобы одному пить. Давай за компанию.
— Не хочу, — твердо сказал Саша, и Мишка вздохнул. По опыту он знал, что уговаривать Карнаухова бесполезно.
— Нехороший ты человек, Карнаухов, — горестно проговорил он, пряча бутылку в шкаф. — Не компанейский. Я вон за компанию с тобой, может, жениться решил, а ты выпить не хочешь.
И он печально покачал головой.
— Что?! — От изумления брови у Саши полезли вверх, спрятались под густыми волосами на лбу.
— Ничего, — пробурчал Мишка. — Жениться надумал.
— Ну так что ж? — Саша сел за стол, внимательно оглядывая Мишку. — Поздравляю…
— А чего поздравлять? — обиженно проговорил тот. — Ты выпей лучше за компанию. Посиди, посоветуй.
— Отстань. Опять ты за свое. — Саша засмеялся. — На этой женишься, которая вчера у тебя сидела, да?
— На ней… Ты-то как думаешь: жениться или нет?
— Не знаю… — искренне ответил Саша. — Ты смешной какой. Кто же это, кроме тебя, знать может?
— Никто, конечно, — вздохнув, согласился Мишка. — Я сам знаю, что никто. Она вообще-то ничего… Хорошая такая девушка. Только вот, понимаешь, как-то странно все равно. Я — и женюсь. Сейчас ведь я свободен, куда хочу, туда и еду. Ведь хорошо: захотел и поезжай. А тут уж все.
Саша усмехнулся.
— Да брось ты, — сказал он. — Хотеть-то ведь тоже уметь надо. И хватит уже! Ложись!
Когда Саша проснулся снова,
