Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

Феня постоянно подымала. Он был благодарен сестре за все ее заботы, но жил, как в пустом доме. Феня видела это и не обижалась. Разве может заменить чисто вымытая тарелка или во-время сваренный обед хоть одно слово любящего друга, жены?

Не прошло еще полугода со смерти Евдокии, как она стала приглядываться к михайловским невестам. Невесту нужно было привадить к дому, чтобы она почаще попадалась Максиму на глаза, иначе он, вечно занятый на работе, вряд ли обратит на кого-нибудь внимание. Перебрав всех девиц и вдовушек, Феня с огорчением убедилась, что ни одна из них не годится. Девушки были молоды и не годились в матери двум сиротам, а у вдов было много детей.

Но вот из Ручьевки приехала дочь мельника Груня. Она второй год жила вдовой у свекрови, а теперь перебралась к родным, так как мать сильно ослабела здоровьем. Фене понравилась тихая и работящая мельникова дочка и она завела с ней дружбу. Детей Груня очень любила, хотя сама была бездетна. Одно не нравилось в ней Фене: Груня совершенно не интересовалась политикой и не читала книжек. Подумав немного, Феня пригласила ее притти вечерком под предлогом, что она хочет научиться вязать узорную шаль.

Та пришла. Феня роняла спицы, спускала петли и никак не могла понять в чем дело, прислушиваясь, не идет ли Максим. Груня терпеливо показывала: спицы неуловимо мелькали в ее руках, пухлые губы слегка шевелились, отсчитывая петли. Поправляя пуховой платок, накинутый на полные плечи, Груня говорила:

— Вот видала шаль у одной гумбейской… Ну-у, шаль! Звездочки эт-та, звездочки по всему полю, а кайма четверть с лишком и таким узором пущена, что я даже сна лишилась, все думаю, как такую связать. А уж свяжу, беспременно свяжу!

Она отодвинула от себя вязанье и, склоняя голову то на одно, то на другое плечо, сосредоточенно рассматривала узор.

— Танковую колонну будут строить, Уральскую… Ручьевские говорят, сто тысяч собрали! — говорила Феня, путая петли.

— Да… Вы шленку сами покупали? Толста больно. Вы бы сказали мне, я на той неделе была в Магнитке.

«Ну, не очень-то с тобой поговоришь, голубушка!» — прищурила глаза Феня на ее склоненную голову. Отложив вязанье, она пошла ставить самовар. В окно ей было видно, что в конторе МТС еще горит свет. «Что-то задержался Максим».

Максим Захарович был в конторе — приехало районное начальство. Председатель райисполкома Мамонтов резко обвинил директора МТС, Сырова и Вешнева в том, что они затянули уборку и допустили много потерь. Затянули! Сорвали! Конец октября, а у них еще на полях незаскирдованный хлеб и неизвестно, когда закончится молотьба. Когда же они думают рассчитаться с государством? Что они тут в Михайловском забыли о войне и на печи греются?

На суровые слова Мамонтова не обиделись, хотя никто не сидел на печи, а день и ночь пропадали в степи, делая все возможное, чтобы закончить молотьбу и хлебосдачу.

Все напряженно думали о том, как улучшить положение. Мамонтов был прав. Уборка затянулась. Работали много, но с каждым днем нарастало отставание. Рожнова давно уже беспокоила одна мысль. Он заколебался: высказать ее тут, при Мамонтове, или в «своем» кругу, когда Мамонтов уедет, но тут же ему стало неловко — какие могут быть «свои» и «чужие» в таком большом государственном деле! Он поднялся.

— Я хочу сказать об одной вещи. О настроении. Да, о настроении. Кое у кого из колхозников и, к сожалению, у бригадиров появилось такое настроение: «Мы уже запоздали. И днем позже, днем раньше — все равно». Рожнов пытливо обвел взглядом бригадиров, как бы желая убедиться в правоте своих слов. Мошков и Сторожев с протестующими жестами уклонились от его взгляда. Тогда Рожнов твердо сказал: — Да. И у бригадиров. И как вы думаете: лучше или хуже работает человек с таким настроением? Хуже. Намного хуже. И ты, товарищ Мошков, стал работать хуже, хотя и находишься почти круглые сутки в степи. И люди твои стали работать хуже. Я говорю о звене Дарьи… Сравни, товарищ Мошков, результаты работы во время уборки Гуляйского массива и теперь. То, что тогда сделали за пять дней, теперь делают за восемь… Кое-кто успокоился. Вот товарищ Сторожев, например, успокоился. Хотя уже можно было бы и не говорить ему — завтра призывается, но пусть своему преемнику передаст. Сторожев обрадовался, что в его бригаде все сделают комбайны, а случилась ручная уборка, и люди оказались неподготовленными. Завтра от нас уходят в армию еще семь человек. Все что они делали в колхозе, нам нужно принять на свои плечи. И вывезти. Другого разговора быть не может.

Мамонтов целиком поддержал Рожнова, обратил внимание членов партии на то, что массовая работа среди колхозников отстает. Под конец он подробно расспросил, как удовлетворяются нужды семей фронтовиков.

— Смотрите, чтобы ни одна жалоба не осталась без внимания! Почему жене Ершова не дали досок для сарая? — нахмурившись, спросил он.

— Так ведь, товарищ Мамонтов, поверите, некого послать сделать ей сарай. Все плотники на токах, — горячо сказал Мошков.

— Да ты отпусти ей досок. Сколотит как-нибудь.

— Отпустить можно.

Приезд Мамонтова всегда помогал руководителям колхоза взглянуть на себя и на свои дела как бы со стороны. И каждый раз замечали многое, что прежде ускользало от внимания, поглощенного повседневными заботами.

Мамонтов не проводил никаких официальных совещаний. Он объезжал поля, говорил с бригадирами, звеньевыми, потом останавливался в конторе колхоза или в кабинете Рожнова и, беседуя с руководителями, думал вместе со всеми, как устранить возникающие затруднения. Иногда бывал резок, но быстро отходил.

Бригадиры Мошков и Сторожев молча приняли слова Рожнова и Мамонтова. Незачем было оправдываться, следовало подтянуться — это было ясно. Работа не позволяла им больше задерживаться в кабинете, и они ушли.

Рожнов задумчиво посмотрел им вслед, потом долгим, слегка грустным взглядом остановился на лице Андрея Сырова. Андрей тоже уходил на фронт. Вчера получил повестку.

— Убывает нашего брата, — сказал Рожнов Мамонтову. — Вот завтра провожаем Сырова Андрея, Сырова Степана, Сторожева…

— Степан Сыров тоже призывается? — спросил Мамонтов.

— Да, завтра еду, значит, — сказал Степан.

— У тебя что, отсрочка была? — повернулся к нему Мамонтов. — Какого года?

— Тысяча девятьсот третьего.

— Заберут. Ну что же… Значит, все начальство? Та-ак… — Мамонтов озабоченно нахмурил брови. — Видно, Мошкову придется принимать колхоз, — сказал он через некоторое время. — Как он? Подойдет?

— Он-то? Слабоват, — сказал Вешнев.

— Отчего? Он дельный мужик, — сказал Андрей Сыров.

— Мошков, он ничего… — подтвердил Степан.

— Какое ничего! Это сказать, только для фигуры… А работать известно кому придется. Вот они где у меня, эти председатели! — хлопнул