Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
Мамонтов усмехнулся, взглянув на Рожнова. В районе знали характер старика Вешнева. Он упрямо считал, что только он один способен руководить всем в деревне. И никакое, даже малое дело без него решиться в Михайловском не может. Еще пока был председателем колхоза Андрей Пахомыч Веточкин, который три года крепко держал в руках хозяйство и не любил, чтобы кто-нибудь совал нос в его распоряжения, Васильевичу оставалось только наблюдать за колхозными делами да критиковать, пользуясь любым собранием, или изливать свое раздражение в кабинете Рожнова. Теперь же, когда Веточкин ушел в армию, Егор Васильевич считал себя в полном праве всех обучать или, вернее, всех подменять, так как доверял только собственному глазу.
Старик развернулся и даже помолодел. Дела было столько, что под ногами горела земля. Егор Васильевич так повел свою линию, что председатель колхоза без него ничего не предпринимал. Он давал распоряжения бригадирам через голову председателя, звеньевым без ведома бригадиров и без конца повторял, что без него ничего не сделается. Охал, что ему на старости лет приходится за всех работать, за всеми смотреть и стоит только отвернуться, как все тут же и развалится.
С раннего утра до позднего вечера катил он в своей таратайке по полям, обходил огороды, торчал в конюшне, заглядывал в кладовые и амбары, и часто люди, ожидая его распоряжений, простаивали, не решаясь сами начать что-либо. Иногда он срывал даже нужное дело, только потому, что не по его приказу оно начиналось. Он был бы страшно обижен, если б ему сказали, что во многом он мешает, а не помогает. Руководители колхоза, выдержав несколько стычек с неугомонным стариком, махали рукой: «А, ляд с ним! Старик, должно, поболе нашего знает».
Так и выходило, что Егор Васильевич делал все и за всех.
На заседании райисполкома он уже получил внушение за то, что вмешивался в дела колхоза и подрывал авторитет председателя. Недели две после этого старик похаживал по деревне, заложив руки за спину, таратайку не запрягал, в правление колхоза заходил изредка, но о всем происходящем в колхозе знал и вечером в кабинете Рожнова критиковал все, что там делалось. Потом начиналось нее сначала. Он не вмешивался только в дела МТС, так как во всем Михайловском побаивался одного Рожнова.
Мамонтов покосил глазом на Вешнева и сказал:
— Что-то никогда не слыхал я, чтобы ты кого хвалил, товарищ Вешнев? — и с лукавством во взгляде, но серьезным тоном продолжал: — А тебе, верно, тяжело! Возраст твой такой… освободить придется.
Егор Васильевич сразу увял и затискал в руках свой картуз. Освободить его от работы? Ха! Эдакое скажет! Он испуганно поглядел на Мамонтова, но, заметив его лукаво прищуренный глаз, сказал проникновенным голосом, потупивши глаза:
— Мне работа нипочем. Теперь война и покуда, значит, жизни хватит… Не то время, чтобы по старости отдыхать. — Он не мог представить, чтобы кто-то другой руководил в Михайловском делами.
— Опять же в бригадиры кого? — напомнил Степан.
Помолчали. Председатель райисполкома знал почти всех в деревне.
— Эх, война! Какие орлы были в колхозе! Молодежь какая! Д-да…
Он вынул портсигар, папирос не было, защелкнул крышку, оторвал клочок газеты и оглянулся. Рожнов подсунул ему кисет.
— Мое мнение такое, что нужно будет нам женщин помаленьку приучать, — сказал Андрей Сыров, сосредоточенно сворачивая цыгарку.
— Правильно, Сыров. Вот эта… серьезная такая… звеньевая, как ее? — сказал Мамонтов.
— Матрена, што ль? — спросил Егор Васильевич.
— Ага! Матрена. Серьезная женщина. Выдвигать надо… женщин выдвигать надо!
Вешнев весело ухмыльнулся. «Чтобы баба была бригадиром? Этого еще у них не бывало…».
— А вы что думаете? — продолжал Мамонтов. — Не привыкли? Уральские казаки… Куда там! Чтобы баба верховодила… А по сути, кто сейчас тыл держит? Коммунисты вы, а не понимаете. «Женщина в колхозе — большая сила». Это кто сказал? Товарищ Сталин сказал, Егор Васильевич…
— У нас, нужно сказать, товарищ Мамонтов, такое понятие: если приедет какая-нибудь женщина из области или там из города по ответственной работе — это ничего, принимают, а чтобы своя, домашняя, так сказать Марья, или там Степанида — это, видишь ли, смешно… — сказал Андрей Сыров, насмешливо глядя на Вешнева, которого недолюбливал.
Вешнев щелчками что-то сбивал с колен, похмыкивал.
— А что ж, Егор Васильевич? Товарищ Мамонтов прав. Почему бы не поставить Матрену бригадиром? — сказал Рожнов.
— Что ж… Это конечно… выдвижение женщин… Только ведь народ у нас какой? Не послушают… — глядя в сторону и про себя решив, что это нестоящее дело, сказал Вешнев.
— А ты поддержи. Авторитет создай.
— Бабешки еще туда-сюда… с ними она умеет, а вот с трактористами… Он ей такое ответит…
Егор Васильевич засмеялся и выразительно поскреб щетинку на подбородке.
— Ну, женщины у нас не робкого десятка, — сказал Рожнов, поднимаясь из-за стола. — Тоже ответить сумеют… Ты куда сейчас, товарищ Мамонтов? Может, ко мне, поужинаешь?
— Нет, я поехал дальше, в Ручьевку, там и заночую.
Они постояли возле машины. Мамонтов еще раз напомнил о полутысяче тонн хлеба, которую они должны сдать в этом месяце и никак не позже, о подвозке сена, о засыпке семян.
Да, много еще предстояло работы михайловцам. А работники все убывали. Кому-то придется завтра дотачивать цилиндры, которые начал Андрей Сыров, кто-то из коммунистов в дополнение ко всем своим общественным обязанностям примет от него партийную работу, кому-то еще придется работать вдвое, втрое больше, заменяя тех, кто уходит на фронт. Об этом не говорили, но каждый читал это в глазах другого. Оба Сырова последний вечер проводили в заботах о колхозе. Даже молчаливый Степан разговорился как никогда, обсуждая все мелочи, подавая советы.
Мамонтов сердечно распрощался с ними. Он уехал в Ручьевку, пообещав Рожнову на обратном пути завернуть опять.
Максим Захарович издали увидел огонек в окне своего дома. Он остановился, поглядывая на освещенное окно. Энергично раскуриваемая цыгарка красной вспышкой осветила его поскучневшие глаза. Итти домой? Там его никто не ждал. Дети уже спят. Как жаль, что всякая работа все же заканчивается, нужно итти к себе, и прежде, чем заснешь, еще успеет вырваться на свободу все то, что днем старательно было упрятано в самый дальний уголок души.
Он курил и смотрел на окна своего дома.
Ко все еще не утихшей боли примешивалось какое-то горькое чувство обиды: на время ли, которое старательно вымывало и сглаживало любимый образ, делая его почти безликим, на себя ли за то, что уже не мог понять — тоска ли это по той,
