Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
— Ну вот, — сказал он Максиму Захаровичу, довольно потирая руки, — теперь у нас дела пойдут на ла-ад!
Рожнову вдруг стало досадно. То кричал «караул», а то вдруг ни с того ни с сего успокоился. Скосили ему рабочие МТС добрую треть площади и то не довел все до конца. Октябрь месяц — вот он, а хлеб не заскирдован и даже кое-где остался несвязанным, в валках. Есть чему радоваться!
— Чем доволен? — спросил он Мошкова, окидывай его холодным взглядом. — Не сегодня-завтра снег выпадет, а у тебя еще хлеб на тока не свезен. Веселые дела!
— Запоздали. Дома не ночуем, а не поспеваем везде, хоть на куски разорвись, — огорченно развел руками Мошков.
Рожнов и сам знал, что работают много. Мошков не бездельничает, но заботы навалились со всех сторон, и надо же ему выговорить кому-то свою досаду. В Гумбейке сегодня два часа простоял комбайн, в Ручьевке опять сменились бригадиры, куда ни ткнешься, везде новые люди, хозяйства своего еще толком не знают… Но ведь не Мошков в этом виноват? Чтобы не наговорить Мошкову несправедливых резких слов, он повернулся и ушел с тока.
На улице его остановила телятница, жена бывшего председателя колхоза Веточкина.
— Я вот чего, Максим Захарыч… Трактора у нас при были новые или нет?
Рожнов удивленно поднял на нее глаза. Веточкина объяснила:
— Андрей Пахомыч мой в письме интересуется. Дескать, ожидали три новых трактора, так получены ли? Привет шлет вам и Федосье Захаровне.
— Спасибо. Я ему напишу. Так тракторами интересуется? — Телятница затронула самое больное место. — Не получили тракторов, — невесело ответил Максим Захарович, — и не получим. Будем обходиться теми, что есть. Да, я напишу Андрею Пахомычу…
Дорогой он думал о тракторах. Собственно, мысль о нехватке тракторов не покидала его все время. О чем бы он ни думал, все сводилось к этому. С весны 1941 года посевную площадь увеличили на двадцать процентов. По этой площади трактора должны были пройти по крайней мере четыре раза: уборка, лущевка, зябь, посев. Летом должны были добавить три новых трактора. И вот теперь их нет. Иногда положение начинало казаться безвыходным. Но Рожнов знал, что безвыходных положений не бывает. Будет как-то иначе, что-то найдет он в себе, что-то новое откроется в людях, еще перешагнут какую-то черту в труде, в выдумке, но выход найдут, если это нужно Родине.
Максим Захарович думает о 1942 годе, о весне 1942 года. Как только за комбайном осталась первая скошенная полоса, началась забота о новом урожае. Независимо от этих дум, где-то в подсознании все время маячит вопрос: почему так часты простои комбайна в Гумбейке? И вдруг в этой толчее, среди тракторов, процентов вспашки, планов, мелькнули заплаканные глаза — черные и большие, с мокрыми, склеившимися ресницами. «Ах, это та приезжая, которая так неохотно двигала лопатой… Плачет о доме или о муже? Будет считать месяцы, дни, с нетерпением ждать окончания войны, чтобы поскорее уехать из скучной деревни…». Плохо регулируют мотовила, не следят как следует за сегментами, за натяжкой цепей — вот и простои. Решета второй очистки придется удлинять, чтобы зерно не сходило в полову. Завтра там косят ячмень, очень густой. Удлинил Коновалов решета или нет?..
Максим Захарович сворачивает с дороги к дому, куда направлялся, и идет в гараж.
Через несколько минут его машина проносится по главной улице. У выезда в степь он видит мальчишку, останавливает машину и кричит ему:
— Сбегай к Федосье Захаровне и скажи, что я уехал в Гумбейку. Буду завтра утром.
Напрасно думала Тонка, что Федосья Захаровна оберегает брата от женитьбы. Чужая душа — потемки да еще для такого знатока человеческих душ, как Тонка.
Феня вставала и ложилась с одной мыслью: Максиму нужно жениться.
В то время, когда брат думал только о работе, Феня думала обо всем: что будет дальше с Максимом, что делать с детьми, долго ли будет война, как там на фронте Иван со своим ревматизмом и до каких пор она будет возиться со всеми этими штанишками, ухватами и горшками, если теперь так много работы.
Она чувствовала себя, как птица в клетке, хотя, по правде сказать, дверцы клетки частенько оставались распахнутыми, а обитательница ее носилась по деревне, занятая отнюдь не домашними делами. Возвращаясь, она выхватывала попутно на улице из крикливой оравы ребятишек старшего, который никак не мог дойти из школы до избы, потом отыскивала в соседних дворах младшую и волокла их домой, бормоча сквозь зубы о стирке, которой не было конца.
Муж Фени, агроном Иван Степанович Морошков, ушел на фронт на третий день войны. После его ухода Феня собрала вещи, оставила квартиру своей постоялке, молоденькой учительнице, и перебралась к брату.
Еще живя с мужем, она не очень усердно занималась домашними делами. Иван Степанович зарабатывал достаточно, однако, Феня часто ходила работать в колхоз и с удовольствием считала свои трудодни, хотя, впрочем, получать продукты на них забывала. Два года тому назад ее избрали депутатом сельского совета. С тех пор у нее оказалось столько общественных дел, что можно было подумать, будто все эти дела только и ждали, когда ее выберут, чтобы оставить ей ровно столько времени, сколько нужно на впопыхах приготовленный обед и домашнюю уборку.
Ее приглашали на все заседания правления, хотя она даже не была членом колхоза. Вместе с учителями она устраивала утренники для детей, хотя своих детей у нее не было. Драматический кружок, который организовала молодежь, обязательно хотел, чтобы она играла роль комической старухи, хотя Феня была очень моложава и имела худенькую подвижную фигурку. «Агрономшу» любили в Михайловском, соседки ревниво наблюдали под праздники, к кому она пойдет в гости.
Со смертью Евдокии, жены брата, Фене пришлось во многом поотстать от общественной работы. Дети требовали большого внимания, их нельзя было, как мужа, время от времени оставлять без обеда. Они болели, и нельзя было никуда отлучиться от их постели. Они в две недели протаптывали чулки и носки, теряли варежки, и Фене, которая ненавидела вязанье, приходилось по вечерам сидеть со спицами.
Феня очень любила брата и племянников. Она не тяготилась домашними обязанностями, которые оставляли ей так мало свободного времени, но понимала, что брату нужна не только хозяйка. Она часто замечала, как он, подняв глаза от книги, на короткое время забывал обо всем и у него было лицо глубоко одинокого человека. До его слуха не доходила веселая возня, которую
