Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
Вздохнув и озадаченно помявшись, Пронякин приулыбнулся, поздравив Шмырева с успехом пожатием крепкой, мосластой руки, не переставая раздумывать по какому-то поводу и смазывая свои переживания наскоро затеянным разговором.
— Ты погоди, может, это… парники поглядишь, а? — справился он, вяло лохматя в руках потемневшую ветошь. — Семечки вот достал: огуречки у меня болгарские. Я тут, в округе, можно сказать, снабженец и известный человек… Да што свои-то — народ неблагодарный да ленивый: у них на задках морковь да картошка. Я все больше в город, ну и транспорт — сам понимаешь… — Пронякин похлопал свой транспорт по крыше, как хлопают выхоженного личным старанием телка. — Во как, парень, и в деревне жить можно, — назидал Пронякин. — А огуречки — это так, для души… Может, поглядишь, а? На корнишоны-то…
— Да нет, спасибо. Пора мне… — Шмырев поглядел в небо над пронякинским огородом, которое было таким же безоблачным, чисто выметенным утренним ветерком — тем же, что над остальными окрестными угодьями.
— Да постой, слышь… У меня тут прошлым годом селекционер был из Питера. Занятный такой мужик… Мы с ним до того по почте списались на почве семечек. Дак он у меня три дня жил и все дивился. Все книгу хотел написать… Может, написал уже. — Пронякин распрямился в полный свой немалый рост, монументально возвысившись над прочим мелким окружением, не глядя уже на Шмырева и, вроде, не имея нужды в собеседниках.
— …Ты што, думаешь, может, у меня земля другая?! Не другая у меня земля — та же самая… А вот ручки к ней надо прикладывать и уважение иметь. У меня откудова, думаешь, удобрения? Я, может, обокрал кого?! Никого Пронякин не обокрал. С дороги поднял два мешка — все одно к весне бы смыло без хозяина… Так-то, парень. Ты думаешь, денежки вгрохал на механизацию-химизацию, дак и урожаи тебе попрут?! Накося… — Пронякин сложил крепкий кукиш, пахнущий машинным маслом. — А деньги што? Так, бумага на размен… Тут отношение — понял? — отношение надо иметь к землице-то… А какое там, богу в рай, отношение, коли она, матушка, всенародная, а вроде как и ничья, смекаешь?..
— Мне идти надо. У меня автобус в четыре часа… — перебил Шмырев.
— Да погоди ты, успеешь. Я тебе так скажу, что овощ, коли шире поглядеть… Эй, парень, ты куда?! Куда побег-то?..
Шмырев, не сдержав приличий, удалялся в неизвестном ему, но противоположном от Пронякина направлении, рискованно перепрыгивая тьму грядок, расположенных в густом, могильном изобилии.
— …Да постой, слышь, постой ты… Погоди, говорю, ботву порвешь… — настигал Шмырева грузный Пронякин, совершая, однако, вслед за беглецом над грядками большого изящества воздушные пируэты. — Ну, погодь… Эй, погодь, говорю… — Шмырев поневоле остановился, чувствуя плечом торопливый жар пронякинского дыхания.
— …Ну ты чего, бежать-то… — Пронякин испуганно отдыхал, выравнивая дыхание возле разбежавшегося телемастера. — Сичас и пойдем… Ты это… того. Возьми вот, за работу-то… — Ванька засопел, неловко ныряя глазами в пышные грядки, и протянул Шмыреву мятую трехрублевку.
Шмырев повернулся, не заглянув в пронякинскую ладонь, и, уже ничем не сдерживаемый, легко зашагал к калитке.
Он удачно прошмыгнул ограду, обманув бдение собак, в растерянной обиде забывших его облаять.
— Эй, парень, постой… Ты чего, обиделся, что ли?.. Ну, погоди, я шо — я пятерку дать могу… Вижу, парень гордый, грамотный… — еще слышалось от калитки уже неразборчивое, мешаясь с запоздалым неуверенным лаем.
— Иди ты, батя, знаешь куда… — огрызнулся Шмырев, догоняя счастливо подвернувшуюся попутную машину.
Он взлетел на подножку поговорить с шофером, а договорившись, рванул дверцу, взвенев пружинами сиденья: машина, непонятным образом получив второе легкое дыхание, резво покатилась в направлении села Красные Холмы, где Шмырев, рискуя своим тщедушным телом, без очереди все же купил килограмм мятных пряников для бабки Прасковьи.
…Поставив чемодан на землю, Шмырев оглянулся назад и отыскал свою деревню между двумя соседними; гуськом сбегая к озерцу, черными банями завершалась она у воды.
Над деревней стояло без движения воздуха бледное небо — без памяти о вчерашнем дожде и без заметных деталей, не давая зацепиться отъезжавшему Шмыреву за что-нибудь прощальным, памятным взглядом.
Шмырев видел теперь у края воды бодрое кувыркание детей, добывающих со дна ракушку в шелковой рубашке мягкой прибрежной тины, и представил, как, должно быть, сейчас шарахается в стороны вспугнутая рыбья мелочь на солнечных изломах мелководья.
Он присел у дороги, чтобы ближе слышать рассыпанных в траве кузнечиков, творящих негромкую вечернюю музыку, поднятую в воздух с приуставших, обритых полей.
Одернутый женой, Шмырев продолжал путь, не изменив, однако, мыслями и тяготясь чемоданом и неудобным свертком, барабанно колотящим в коленки.
…Виделся ему платочек горошками, немая растерянность старушечьего лица, в удалении терявшего знакомые очертания, с дрожащей паутинкою морщин, с темными глазницами, как в блюдечках держащими непослушную влагу, и вся старуха, тяжелее обычного припавшая к высохшей палке тающими, синими руками… Прасковья Егоровна отправлялась на свадьбу к малознакомым, позабытого родства людям с тайною надеждой на кусок хозяйского пирога, с ночевкой — до завтра…
Петр Кириченко
ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕЛЕТ
Рассказ
Давно когда-то прозвали Никитича «Крепким мужиком». Он знал эту кличку и ничуть не обижался. Не раз заводил Никитич разговор о своем происхождении. «Чудского озера деревень, — говорил. — Вот откуда мы!» И в своей семье, которую он по непонятной причине называл «владения», сохранял нерушимый, однажды заведенный порядок: Никитич — глава и всему хозяин. Очень этим гордился, мог при случае ткнуть кого-нибудь носом: так, мол, надо жить… Ни советов, ни возражений не терпел, краснел широким лицом, дулся весь. «Сами знаем!» — обрывал, резко взмахивая рукой, как топором, и такого черта напускал в лицо, что говоривший отступался. Никитич же только ухмылялся. «Крестьянская хватка!» — пояснял он свою силу в разговоре. И удивительно это было, и непонятно, потому что Никитич, рано покинув деревню и выучившись летному делу, никогда больше не возвращался к родным местам. Жил он в большом городе, не интересовался ничем, кроме полетов, и очень гордился этим.
Жизнь его принадлежала неуклюжим, тихоходным аэропланам. Они, казавшиеся Никитичу живыми существами, наподобие стрекоз или мотыльков, отмеряли своими крыльями дни
